zuzl: (gabi)
У него начался альцхаймер - рановато, в общем.
Но если прошлое учесть - то, может и вовремя. Тяжело старость немощить с воспоминаниями этими.
Какие воспоминания у польского еврея, по молотову-рибентроппу отошедшему к сссру? На площади собраться с вещами. Колонной на вокзал, товарняк - бак с водой, мешок с хлебом - спасибо, кланяемся. Чеченцам или крымским татарам и того не было. Для европейцев поблажка?
В общем, выгрузились в Казахстане - пыль, жара, сухая земля. Ветрено зимой, не укрыться, дует из барачных щелей.
Старые-малые ушли, повально ушли в первую зиму, мерзлую землю киркой долбили, хоть метр вглубь, чтобы не всплывали с паводком.
Еще не знают, какие они счастливые. Не Освенцим, Караганда, слава сталину.
Цыпки, каплю подсолнечного масла оставить, чтобы руки детям помазать. Кошерное? Да какое кошерное? Овес, картошка, картошка, овес, иногда сала шматок. И Б-г не осерчает. Говорят, в городе раввин есть, и книги... не дойти зимой.
В чем завет? Да как всегда - выжить. Мерзлые руки-ноги не отрезать, с голоду не опухнуть, разума не лишиться...
Барух Ата Адонай - всю жизнь говорил отец, и он запомнил...
Эх, жаль, но и хорошее тоже ушло: израильский горячий ветер после промозглой румынской зимы. Ехал с братьями в кибуц на грузовике, песни пел...
Свадьбу играли в апельсиновой роще, сероглазая Шоша - ее фату запутал ветер в листве...Он тянул, дергал легкую ткань, порвал. Она и сердилась, и смеялась.
Отнес в дом свою невесту - каменная комната с узким окном-бойницей под потолком...
Дети - все мальчики...все солдаты, все выжили...
Долгие дни работы, учился вечерами. И Шоша не ложилась, ждала его за шитьем.
Она не любила кибуц, сердилась на женщин, ссорилась с ними. Тогда жизнь была строгая - выдавали белье, занавески. Дети жили в детских комнатах, своего не поцелуешь лишний раз.
Диплом поехали праздновать в Дженин - кофе пить, там самый лучший кофе был, и баклава. Теперь на танке разве поехать.
Закончил университет - хотели уйти жить в город. Но не решились - трое детей, голодно.
Сытая старость. Кошерное? Глупости какие! Бог, Б-г, уже давно нет его...
Гостили в спокойной Европе.
Заехали в Шошин Терезин. Расхрабрились. Не надо было. Она потом месяц не могла жить - лежала, отвернувшись к стене. За руки тянул-поднимал ее.
Нет, теперь только незнакомое, красивое - Барселона, Сицилия, Шоша любила шарфики, он покупал ей в каждой стране...

Розы под окном - подрезать осенью, накрыть, если вдруг снег выпадет..
Надо перед зимой подрезать розовые кусты - это он помнит. Повторяет, ищет ножницы.
Теребит дрожащими пальцами пуговицу на пижаме...Встает, открывает ящики в комоде. Где ножницы? Розы, надо, зимой...
Какая-то женщина хлопочет вокруг, тихо говорит, и голос знакомый. Одевает его, он послушно просовывает руки в свитер...
Барух Ата Адонай...Барух?
zuzl: (gabi)
Помните, как ангел Козулий и чертенята - Бесиэль и Самиэль - путешествовали в Россию?
http://zuzlishka.livejournal.com/133349.html

Read more... )

.

Jul. 10th, 2013 10:28 am
zuzl: (gabi)
Кто был ему отец? кумир: прогулки, Москва, улицы, ветер, солнце, море, прыгнуть с вышки, заплыть далеко.
Мальчику было семь лет, когда родители развелись.
Отец ушел к другой женщине, но каждый день приходил.
Сидел в подъезде на лестнице, ждал сына. Уводил погулять, мороженое, магазин "Пионер"...

Сын рос, ревность к отцу оставляла его, уступала место отчуждению.
Отец старел, власть над сыновней жизнью оставляла его, уступала место бессилию.
Они ссорились.
Правота отца - она сокрушенна.
Правота сына - она отчаянна.

Сын стал взрослый.
Отец умер.
Когда сын перестал искать отцовского одобрения? или не перестал?
zuzl: (gabi)
Пыль летела в зарешеченное узкое окошко подвальной тюрьмы проклятого города Ашхабада. Обволакивала лицо, когда была его очередь подышать у окна, посмотреть на дорогу, на серый тополь, скорчившиеся от жары листья. Их гнал ветер - шуршал, кружил - их затейливое движение напоминало о другой жизни, оставленной там.
Там - его уже давно не было, этого ТАМ.
Он попал сюда в феврале. Из окна по стене стекали струйки дождя. Коричневатые от глины. Подмерзали лужицей на полу. Можно было сковырнуть тонкую слюду замерзшей воды, приставить к глазам - тополь расплывался мутным сиянием, как на картине, которую он видел когда-то в другой жизни. Эта другая жизнь была короткой и страстной: бежал с ружьем, остановился на мгновение, на стене в мерцающей золотой раме картина - край леса, дерево на ветру. Повертеть ледышку - и похоже. Приходило воспоминание, как остановился на секунду перед дрожащим деревом. Хотел потрогать, забрать с собой, запомнить.
Тогда кликнули, рванул дальше победителем. А сейчас? Вот ты ним, с этим размытым деревом через волшебную ледышку. И не бежишь, любуйся сколько хочешь.

Народу в камере было немного. Сменялись смертью. Особенно зимой и в саратон*. Саратон приносил колючий песок. Засыпал горло. Горел в глазах. Он боялся этих дней. Боялся остаться один в камере. Даже страх перед доносчиками уступал, и страх перед допросом, пыткой, битьем. Живой рядом внушал надежду. На что? Что выйдет туда, где пыльное дерево? В тюрьме возникла привычка думать о себе как о постороннем. Как о нем расскажут семье, как напишут родным. Он думал так смиренно, иной раз вдохновенно даже, отчего уходил страх и возникало странное успокоение с миром без себя.

Однако, пролетели и эти дни, и он уже сидел на полу в дощатом вагоне. Дремал под стук колес, укрывался руками от ветра из щелей. Холодно. Тут и саратон вспомнишь благодарно. Сколько ехать? Неплохо бы долго, сидишь тихо, не дергают, не бьют. Голодный? так привык уже. В тюрьме ему снились отчаянные сны, стремительные, старательные - вот он карабкается на стену, за ней должно быть море, пошлые сны узилища во все времена - море.
По дороге в лагерь ему снилась тюрьма. Вонючая солома в камере, склизкие стены зимой. Песок летом, колючий ветер сквозь решетки. Пыльный тополь, собака, спящая в его тени. Он скучал по ней - она приходила иногда к окну, и он делился с ней хлебом. Охранник отгонял ее камнями.
-Ты уходи, уходи, а то побьет опять. Он боялся привыкнуть к ней. И сейчас отгонял ее во сне. Не время для дружбы, окаянный он, погубит. Навсегда окаянный. После приговора он понял, что не выбраться ему. Прощай собака, будь осторожна.

______________
*саратон - горячий ветер из пустыни, другие названия - сирокко, шарав, хамсин
zuzl: (gabi)
...Он за Польшей не был - стояли под Варшавой, ждали, пока восстание* немцы стопчут. Дождались.
Read more... )

/

Apr. 2nd, 2013 02:20 pm
zuzl: (gabi)
Если мне и нужен бог, то зачем?
Я человек не религиозный воинственно, глумливо и жестоко. Идея придумать бога по образу и подобию своему, если не самого, то его шестерок, меня не вдохновляет, не пугает и не взывает.
Я не спорю с религиозными людьми, религия, как и политические пристрастия или духИ, - дело вкуса.
Однако, мне иной раз нужен бог в виде терпеливого собеседника в нелепостях философии. Моей, моей, даже если от скромности не умру, не посягаю на напечатанных толстотомных.

Я уже давно замужем за умным занятым мужем, с ним не очень-то расфилософствуешься, он за два хода вперед все мои мысли отгадывает, как детективы. Дети тоже работают, как ишаки на мельнице. И учатся, и вообще умные, им мои метафизические мысли - детский лепет.
В Москве есть у меня умная подруга всей жизни - сестра души моей - она потерпит, похвалит, но у нас есть более животрепещущие темы: дети-внуки, садоводство, похороны, веселые воспоминания, прочитанные книжки, концерты, театры, тряпки, туфли и сумочки, и где спина болит.
В местной компании старых друзей нетрезвость и милосердие не позволяют необузданно растекаться сторонней мыслию.

Ну вот с богом и беседую. Особенно, если бессоница, или иду куда далеко.
- Давай, - говорю, - слушай, старый, наворотил дел, сам виноват от избытков могущества, терпи теперь. И рассуждаю, рассуждаю...
А он мне говорит: устал я от твоего занудства, противная, дай лучше Гегеля из преисподней позову - поговори с ним.
- Нет, - говорю, - никаких ГегелЕй, бабушка расстраивалась, не разрешала с ним беседовать, и психиатр Вазген Арутюнович тоже, не морщи ихние души.
И, представьте себе, соглашается, слушает, не перебивает. Прям жалко его даже.
Много нас таких, рассуждающих, за полу дергают?
zuzl: (gabi)
Если посмотреть на веру серьезно, хотя издали, то видно мне, что Ад обязателен и абсолютен чисто в гегельянском смысле, а Рай как понятие - зыблемо и невнятно.
Ведь если в Раю нашалить- прогонят. А куда? в Ад! Ведь мертвому уже не осталось роскошных возможностей. Ни в Париж, ни в Африку.
Чистилище - оно временно по определению, значит, в Ад пожалуйте. Кто-нить слыхал чтоб из Ада в Рай переводили? я нет. Никто не слыхал.
Ад - это Единственная Вечность.
Вот вечность души - это Ад и есть. Вечность - это наказание само по себе.
Без преходящего. Все, что за жизнь накопил плохого и хорошего - все с тобой и не меняется, не приходит новое - ведь умер уже, но и старое на горбу перекатывается. Пережевывай теперь.
А нечего было грешить. Не воровал бы варенья, не дерзил бы школе, отметки подделывая, Бетховена вовремя учил правильными пальцами, сольфеджио там, посуду мыл бы...
В Аду особенно обидно вспоминать хорошее, например, уступленное место в автобусе или негрызенные ногти. Вот она, преходящесть добра. А зло вечно, непрощаемо. Так и живем...
zuzl: (gabi)
По следам
http://zuzlishka.livejournal.com/133349.html

В понедельник, когда в пивной нестолпотворительно, умерла баба Дуся.
Умерла милостиво дома во сне, лежала с котом Васькой под боком и псом Тузиком в ногах.
Умерла в холодную зимнюю ночь, когда улицы пустынны, звезды ярки, инеем блестят деревья, и младенцы спят долго, причмокивая во сне.

Плакали кот Васька и хромой пес Тузик, плакала герань на подоконнике и очки на телевизоре, олени на ковре у кровати и войлочные тапки.
Плакал забытый медный крестик в обувной коробке под фотографиями, переживший и войну, и советскую власть.
Плакали крошки в банке - голубей кормить, в холодильнике - кастрюля с варевом для несчастливых собак и котов.
Плакали пивные кружки, крантик с медной шишечкой, шершавый замок и вонючая швабра - рыдало в голос пивное заведение, в котором тридцать лет корячилась баба Дуся, с уважением от негодящихся к жизни и презрением от состоявшихся в ней.

Отпевать бабу Дусю задарма приехал молодой, нетронутый гэбней поп из Тверской области.
Несмотря на февральскую холодрыгу, собралась толпа.
Инвалид Савелий, юродивый Мишка, печальный Тихон, разведенка Маша - ее верные клиенты, наперсники обид и радостей.
Соседка - армянская беженка Шушаня из Баку, вместе вязали вечерами под телевизор и рюмочку, плакали-смеялись, в общем, доживали.
Кот Васька, пес Тузик, и орава подкормышей.
Летели в небе прощальной эскадрильей стаи несытых воробьев.
Ну, конечно, ангел Козулий со товарищи, уже место исхлопотал ей в раю - под ивой на бережку, аккурат, как мечтала.
За ним шли ангелы, несли Дусиного сына-афганца - кто руку, кто ноги, все куски собрали, что осталось.
Несли лагерные кости отца, высохшую голодную душу матери.
Только душу дебошира ВанькиПетьки - первопоследнего мужа бабы Дуси - из ада не взяли. Сообщили, конечно, душонка даже слезинки не выдавила, перевернулась на сковородке - бока жарила.

Замерла жизнь.
Испугалась Россия: а как последняя баба Дуся вымрет? Что делать будем?
Даже в Кремле заметались, покачнулась уверенность в выносливости населения.
Затрепетала гуманная Америка - давайте нам последних баб Дусь, мы их сохраним и вылечим!
Китайцы откликнулись - женьшень пришлем, тонну, живите бабы Дуси, только не умирайте!
Зашевелилась государственная Дума: на учет поставить, паек, прививки, валенки бесплатно и капли в нос.
Взвыл народ и одумался.
Враз перестал пить и воровать.
Кремль покаялся и озаботился больницами, дорогами и образованием.
Новые законы издали - один справедливей другого.
Все страны наконец посмотрели на Россию с почтением и давай у себя исправления заводить.
Разошлась гуманность и милота по всему свету яркими лучами.

Жалко, что Солнце погаснет когда-нибудь, надо вовремя разлететь космонавтов, чтобы сохранили наш пример чужим кровожадным цивилизациям.

.

Feb. 7th, 2013 06:22 pm
zuzl: (gabi)
Ангел Козулий учился плохо. Он был добрый, помощливый, но науки не давались ему. Его веснушчатая мордочка, всегда веселая, проказливая смущала учителей, и долго сердиться они не могли. Наказания не помогали. Наоборот, поощряли его склонность к шалостям. Как-то раз наказали его на дереве висеть и повторять "отче наш", так он яблоки рвал и кидался. В другой раз наказали на одной ноге прыгать и "грешен я" шептать, так он промеж шептаний громко визжал и хрюкал. Архангел Михаил - зам Самого по наказательной работе сдался. Решили Козулия к работе определить. Хотя ангельская работа не считается наказанием, но уж не знали чем бы его занять, чтоб не проказил. Все равно в учебе нет никакого толку.
Послали Козулия отмывать души в чистилище. Там работали взрослые дисциплинированные ангелы, надеялись, что приструнят шалуна. Козулию понравилось, хотя работа не из легких - не каждая душа отмываться желает, многие пытаются проскочить запятнанные, жмутся к райским вратам. Козулию сначала простое дело поручили - хватать непослушных и в шайки окунать. Мокрые, они смиреннее становятся, тут и щеткой пройтись, и мочалкой потереть удастся. Сразу видно, какие пятна смыть невозможно, а какие еще молитвами, покаянием, постом отбелить показано, чтобы качество раянаселения не портить и вместе с тем гуманность проявить.
Козулий показал убедительную прыть - хватал уклоняющихся, щекотал, теребил - располагал к себе шуткой, подбадривал смешливо, доверие вызывал, чтобы потом окунуть их внезапно, ошеломить святой водою, размягчить елейным мылом. Но пока он с ними возился, трындели души про оставленную жизнь, про грехи и победы. А как вывернешь душу - изнанку помылить - так и вообще, все тайны и надежды являлись в наготе.
Много знаний о жизни накопилось у Козулия в голове, хорошо, что простоват был, а то заболел бы екклезиастической болезнью. Бывали такие, их потом лечили долго, мучительно, становились они безмолвными тенями, шелестели крыльями в садах равнодушия, где у них санаторий располагался.
К счастью, веселый нрав Козулия не страдал от многих знаний земных происшествий. Собираясь вечерком с ангелами поболтать, он веселил их рассказами про человескую природу. Иногда приходили чертенята послушать - футбольное поле у них общее с адским училищем было, там и встречались.
Ангелы, слушая Козулия, ахали и охали, поражались человеческому разнообразию помыслов, храбрости ослушания, иной лицо закрывал от страха, другой хихикал стеснительно, но самим спуститься посмотреть на жизнь им даже в голову не приходило. Козулию тоже не приходило, ему вполне хватало потешиться на работе, он даже уставал иногда, ложился на свое облако и засыпал сладким сном.
Чертенята же слушали и на ус мотали. Обсуждали потом в своем кругу и завидовали, как интересно у Козулия на работе. Им ведь уже безнадежные души отправляли, вонючие, темные, консистенции скользкой, в руки брать противно. С иными в перчатках работали - щипало от них чертенячьи руки.

Среди его чертячьих друзей особенно любимы были двое - Бесиэль и Самиэль.
Чертенок Бесиэль был простодушный шалун. Бесил учителей, наказывали его часто и тоже без толку.
Для наказаний обычно вызывали обобщенные души из 8-го круга, чтоб ничего личного, все по закону. Часто некий Феликс Лаврентиевич вызывался. Его огромная отороченная песьими головами душа была костистая, с колючей бородкой с одной стороны, а с затылка - гладкая, круглые очочки, галстучек в полоску. Сидела на цепи в коммунистическом отсеке, радостно волновалась, облизывалась, уже когда Цербер отвязывал ее, понимала, чем обрадуют, готовилась. Потом в пыточной радостно нависала над провинившимся чертенком, брызгала слюной, стучала по лбу: чекист должен быть с читыми руками, холодной головой, горячим сердцем! Повтори!
- Я не чекист, я чертенок, - лепетал Бесиэль.
- Чекист! Все чекисты!- вкрадчиво шептала с затылка галстучная.
Слава богу, вскоре ее перевели в бездну, педофильские наклонности обнаружились..
Так и рос Бесиэль, как трава, махнули на него рукой.

Самиэль был послушный чертенок, умненький, но ленивый. Хотя перед экзаменами иногда являл упорство, посидит ночь, позубрит; с утра вроде все знает уже, но выше четверки не получал - часто путал понятия. То месть с честью перепутает, то абстиненцию с конвергенцией.
Наказывали Самиэля легко и редко. Приводили какую-нибудь душу из пятого круга, Черчилля, например. Ну пыхтела она сигарой Самиэлю в серое личико, нудела про трудолюбие и политические извращения, изредка палкой охаживала тощую чертячью задницу. Но вскоре сама уставала, задыхалась и просилась домой.
Самиэль был исполнительный, среди проказников на вторых ролях.

Хорошая компания подобралась - Козулий, Бесиэль и Самиэль. И решили они на землю слетать и выводы сделать. Страшновато, конечно, было настолько ослушаться. На землю только после восемнадцати лет пускали, но ведь хочется же. Еще семь лет ждать, слюни пускать, томиться. На дворе 1988 год, мир бушует, хочется конец века посмотреть, потом внукам рассказывать: как же, видали, сами, воочию, не из газет почерпнули..
- С научными целями идем, - подбадривали себя путешественники, - потом ересь напишем, или трактат, согласно сегрегации. Прославимся. Поощрение заслужим: Козулию дадут в райской роще в гамаке поваляться, а чертенята в комнату смеха на пару часиков пойдут, накривляются всласть.
Прошмыгнули в ворота, зажмурились и скатились с горки.


Read more... )

.

Jan. 17th, 2013 04:00 pm
zuzl: (gabi)
Она выросла в этом доме на краю Москвы.
Дом был деревянный скрипучий барак: жалобные двери, дребезжащие окна, ворчливые лестницы.
В коммуналке на втором этаже у нее с матерью было две комнаты. Большая в три окна, оклеенная старинными обоями с золотом, и маленькая угловая, с окном в темный лес.
За общей кухней была уборная - дырка в деревянной полке, внизу - зловонная темнота.
В детстве она уронила туда куклу. Ночью лежала в темноте, долго не могла заснуть. Представляла кукольное путешествие - сначала тесное смрадное царство, потом стремительный полет по шлангу гудящей ассенизаторской машины, тряска через всю Москву в бескрайний мутный пруд, где несчастную подстерегали дробилки, фильтры, решетки, хлорка - настоящий ад.
Потом она бросала туда нелюбимые игрушки, тетрадки с тройками, противные котлеты, ненавистную капусту. Уборная превратилась в наперсницу тайн, соучастницу мелких грехов.
Зимой в квартире было тепло - спасала круглая газовая печка. В холода было особенно тяжело носить воду. Надо было ходить с черенком от лопаты, сбивать бугорки наледи вокруг колонки. Экономили, им хватало ведра на день.
Зимой дом особенно скрипел, еловые ветки бились в окна, повизгивала далекая электричка. Она боялась зимних ночей, приходила к матери на диван.
Но летом было чудесно, просыпались от пения птиц, бегали в лесу, на поляне за домом играли в пинг-понг. Гости любили наезжать с пикниками. После оставалась гора посуды, мыли во дворе в тазу.

Но с юности она начала тяготиться своим жильем, походами в баню, вонью уборной, уродской дверью, обитой рваным дерматином с клочьями ваты наружу. Ни гостей новых пригласить, ни возлюбленных. Старые друзья понимали. Сразу смотрели, не надо ли принести воды. Подметали осенью подъезд - туда набивались листья. Проветривали уборную. Приносили с собой еду - хлеб, молоко. Если забудешь купить - идти далеко на станцию, в тесный продуктовый магазинчик, почти пустой к вечеру. И закрывался он рано. Но иногда к вечеру на перрон приходили старушки продавать зелень, пирожки, творог. Голодными не оставались.
Давно ходили слухи, что их сломают, а здесь устроят парковую зону. Но ей казалось, что этого никогда не произойдет. Она будет всю жизнь ездить в набитой электричке, потом идти лесной дорогой к своему вечному серому бараку, умываться в тазике.
Но в какой-то день на улице появились люди с чертежами, планами, приборами. Через неделю пришла повестка в райсовет, и она поехала смотреть новые квартиры.
Началась незнакомая суета: поскорее брать "за выездом" или ждать только новую, какой район, где метро...Она заходила в "Ткани", в хозяйственные, в посудные, присматривалась. Ночами думала, как поставить мебель, какие занавески сшить. Последние страницы "Бурды" рассматривала с особым рвением - там были домашние советы.
Наконец, день наступил. Переезжали шумно, радостно, не обернувшись. Как после смерти долгобольного родственника нуждаются в облегчении жизни, отгоняя печаль.

Она нежилась в ванне, как в западных фильмах. На табуретке рядом - бокал вина, шоколадка. Мохнатый коврик на полу, теплые полотенца. Ароматная пена переливалась радугой, и она чувствовала себя принцессой.
Но со временем возбужденные разговоры о квартире сошли на нет, и радостное оживление сменилось тихой благодарностью.

Между тем устраивалась жизнь у других, даже мать вышла замуж, и она осталась в квартире одна.
- Выходят замуж одни и те же, - шутила она на второй свадьбе подружки. Все пытались познакомить ее, сосватать. Но не получалось, хотя она была и хороша собой, и умница. "Все при ней", а мужики попадались негодящие.

В какой-то одинокий выходной она вдруг вспомнила про старый дом. Поехала на электричке проведать, смотрела в окно на забытые места. Все удивлялась - двадцать лет тут жила, ездила каждый день и вот не помнит!
Дорогу от станции нашла не сразу - так все изменилось вокруг. Дома уже давно не было, узнала место по старым деревьям. Кругом были поляны, новые елочки, аккуратно подстриженные кусты, затейливые фонари, скамейки по краям асфальтированных дорожек. Приятный парк, гуляли мамы с колясками, семенили старики.

Она потопталась на месте своего старого дома.
Зачем ехала? Хотела вспомнить хорошее? Или нет, вонючую уборную, как воду носили-берегли? Утешиться, как теперь живет? Освежить надежды юности? Уже на станции, ожидая электричку, расплакалась. Об утраченном времени, которое уходит, уходит... Незаметно, невозвратно, властным наваждением и пустым сном...

Через несколько лет ее жизнь устроилась. Рассказывала мужу про утопленные в уборной ненавистные котлеты. Смеялась.

.

Dec. 29th, 2012 02:58 pm
zuzl: (gabi)
Раз в год на зимних каникулах методист адских школ Асмодей проводил семинары для учителей. Съезжались со всей страны - угрюмые северные пожилые черти со стажем, расхристанная молодежь из казацких сел, степенные столичные с полированными рогами, надменные петербуржцы - пенсне, аккуратные бородки.
Большая аудитория забита, всем стульев не хватило, на ступеньках сидят, поджав хвосты.
На доске написана тема занятия - НАРОДНЫЙ УТОПИЗМ.

- В педагогике важен элемент тайны, восхищения, красоты, чтобы увлечь ученика - вещал Асмодей, разбирая методологию поставленной задачи.
Ничто так не способствует вдохновению, как классическая литература.
Кто сразу приходит на помощь учителю? Пушкин! Вот ведь на все руки мастер был. И райского, и нашего!

Асмодей напялил очки, взял толстый том 47-го года издания и открыл острым ногтем рыжую закладку.
Черти вытянули шеи и приготовились записывать.

- К примеру, возьмем известное стихотворение в драматической форме "СЦЕНА ИЗ ФАУСТА".
Внезапно он отложил книгу и предался теоретическим рассуждениям.
- Зло, как известно, не является вещью в себе, оно следствие, милосердие, снисхождение, порой единственно верный выход из определенного состояния души человека, то есть будущего клиента ваших учеников. Состояние это вызвано несовершенным течением жизни, за которое, как вы знаете, не мы ответственны - Асмодей горько усмехнулся и ткнул пальцем в небо. Нам ИХ не исправить. Ученику нужно объяснить это мучительное состояние, озвучить, кратко, ясно, весомо.
Посмотрите, как делает это великий Пушкин - три слова!
"Мне скучно, бес." - говорит Фауст.
Держите паузу после цитирования. Ученик должен почувствовать бездну отчаяния Фауста. Он не сопляк праздный, которому надоело плевать с балкона и девок задирать! Умудренному опытом солидному ученому человеку, которому есть чем заняться в жизни, скучно. Он старик, он все познал и перепробовал: и любовь, и науки, и чтение, и созерцание. А теперь ему скучно!
Ученик должен чувствовать уважение к личности клиента. Тогда он проникнется ответственностью к своей миссии утешающего.
Надо настроить ученика психологически, подтолкнуть к поиску выхода. Сначала - научить невинного чертенка помочь клиенту свести психологическое состояние к знакомому, к уже нестрашному и давно пройденому - к наказанию.

"...Как над Виргилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?"

Наказание - это по божественной части, в это углубиться предложите ученикам на экскурсии в райские кущи. Сейчас не отвлекайтесь. Отметьте только бессмысленность временных телесных наказаний и переходите быстро к естественному в человеке.
Читаем дальше:

"Как хитро в деве простодушной
Я грезы сердца возмущал! —
Любви невольной, бескорыстной
Невинно предалась она..."

Асмодей увлекся, опять перескочил на философию чистого разума.
- Хитрость! Вот генетическая ошибка, вот оно, выскользнувшее из-под божественного замысла дрожащим слизняком! Инструмент независимого прогресса и недоверчивого выживания! Но тоже - не разливайтесь на философическую тему, - одернул себя лектор. - Приоткрыли дверку в теорию, оставьте на домашнее задание, не забывайте о цели.
Смотрите:

"Там, на груди ее прелестной
Покоя томную главу,
Я счастлив был..."

Так на некоторое время можно оттянуть роковое решение, поиграть любовно, пусть клиент поноет немного. Знаю, знаю, трудно научить юного непоседу терпению, наблюдению за человеческим. Учите выжидать, когда благо надоест.

"На жертву прихоти моей
Гляжу, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем"

Вот оно, занудство райского! Пресыщение счастьем!
Асмодей напрягся, как хищник, наконец учуявший добычу.
Теперь внимательно! Ключевой момент - Парадоксами бить! Отвращением! Безнадежным отвращением!

"Так безрасчетный дуралей,
Вотще решась на злое дело,
Зарезав нищего в лесу,
Бранит ободранное тело"

А? Как сказал! Как сказал поэт! Как повернул - от девы к нищему!
Фауст в гневе: "Сокройся, адское творенье! Беги от взора моего!"
И тут клиент готов, он твой, душа его тебе мгновенно открылась, ждет избавления! Он чист, готов к греху!
Приворись покорным, подведи осторожно к возможности, к действию.

"Изволь. Задай лишь мне задачу:
Без дела, знаешь, от тебя
Не смею отлучаться я —
Я даром времени не трачу"

Невинно оглядываешь пространство.
Асмодей закружил вокруг кафедры, лицо его приняло мечтательное выражение, он облизнулся и протянул руку к окну.

-" Что там белеет? говори.
- Корабль испанский трехмачтовый,"

Вот! Держишь небольшую паузу, потом начинаешь небрежно:

"На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь:..."

Описываешь негативно, но легко, иронично, как бы невзначай.
Ты заманил! - Асмодей победительно тряс кулаком. - Ты повернул его к добру - еще бы, там "мерзавцев сотни три"! Клиент почувствует себя кем?
Черти зашушукались: рыцарем, опричником, чекистом, вохром... Деревенские стушевались, столичные как всегда тянули руки - Михаилом!
- Правильно, архангелом Михаилом! Кому же из человеков не хочется быть архангелом Михаилом? Всем! Пуще всех других архангелов!
- Ну смотрите - загибал когтистые пальцы Асмодей, - Гавриилом? Ну это мало найдется желающих, скопцом при красавице выступать.
Селафилом - скууучно, ходит бубнит, глаз не подымает, да и не знает его никто!
Рафаилом - это почетно, но приятного мало в телесных язвах ковыряться.
А Михаил - это да! Блестящий, Мечом Разящий! Вжих! - Асмодей увлекся, заискрил глазами!
- Ну так вернемся к тексту. Что говорит Фауст?

" Всё утопить."

Вот! Наконец! Клиент решился, он сказал свое заветное слово. Утопить. Почувствовал себя Наказателем Зла!
За дело! Ученики готовы, руками чешут, хвостами машут, копытами бьют!
Ай-да Пушкин! Ай-да Наше все! Как вдохновил!
Дальше - чисто техника, практическая часть - умело распределить: старшим - корабль раскачивать, средним - матросов скидывать, младшим - по носам щелкать. Хохотать, булькать, волну гнать!
Урок готов.
zuzl: (Default)
Всем спасибо за переживания.
elephant

Сегодня вернулось электричество. Мы легко отделались.

.

Aug. 26th, 2012 02:03 pm
zuzl: (Default)
Рыцари, мушкетеры, крестьяне и коммунисты вошли в мою вообразительную жизнь одновременно.
Не трудно догадаться о предпочтениях. Лапти отметаю сразу, у них, кроме вонючей щуки на льду и скачек на сумасшедшей печи, никаких благородных подвигов не было. От крестьян надо держаться подальше, они представлялись мне хитрыми хулиганами. Я еще не знала, что среди них было расслоение: униженные крепостные, кулаки, безлошадники и пьяные колхозники. Но все они одинаково не привлекали.
Тогда, в раннем детстве, когда душа отделяется от жизни в сторону красивого благородства и победы его с наградами в виде красавиц и восхищения вообще, крестьяне и рабочие совсем не котировались.
Настоящий рыцарь в широком внеисторическом смысле не должен напрягаться лицом, как коммунист в кино про спасение сограждан путем добровольного сознательного лесоповала. У него все с легкостью и улыбкой. Вон, возьмите Атоса и Арамиса. И кружавчиков не запачкают, и глаза с поволокой. И переколят всех шпагами типа "вжих-вжих, уноси готовенького".
А тут потные коммунисты бревна подпирают, под дождем, мокрые, грязные. Это что, вдохновлять должно? нет уж, я пожалуй к буржуазии примкну душой, если уж жизнью не получится к рыцарям и мушкетерам.
В те времена доступная коммунистическая буржуазия - это мирное застенчивое мещанство, громимое беспощадно потными лесоповальщиками.
Оно Блоков  не цитирует, не ликует в минуты роковые, Шопенов не слушает, если революционный этюд - так боится.
Ну я цитирую Блоков при необходимости и слушаю Шопенов даже добровольно. Ну что делать, у меня на уме тряпки-помадки, с возрастом неумолимо перетекущие в занавески. И Арамисы в кружевах. И никаких коммунистов в рваных майках, корчагинов в обмотках.
Ой, ну, нет, нет, и еще раз нет. Я не пойму, за что они боролись, если не за шелковые чулки и пирожки с начинкой и те же занавески. За борьбу саму? Но она ведь закончится когда-нить занавесками. Всякая борьба заканчивается занавесками, колыбельками и розовыми пеньюарами. Или лагерной смертью. А этого не хочется никому, даже самим борцам.

Неужели я пережила весь этот коммунизм? и дожила до легитимных занавесок?
zuzl: (Default)
Ну как не поддаваться унылому лейтмотиву жизни, состоящему из протяжного грозного "нет"? всему, что составляет мелкие и крупные радости неполезного свойства? Скажете, зануда я, все ною и ною? Да, ною!
Но вчера уступила место в троллейбусе, не воровала варенья и выучила Бетховена наизусть. а там, между прочим, целых две страницы нот.
И стихотворений Пушкина штук пять могу прочесть с выражением публично.
Полтора дня не грызу ногти и не ковыряю пером стол.
Мою руки перед едой уже давно.
Ну хвалите меня быстро, что застеснялись? Мало? надо десять лет так себя вести? За десять лет всего Пушкина наизусть, и всего Бетховена? Жить среди чистоты и в троллейбусе даже не пытаться сидеть?
А потом, мол, к взрослости, хорошие манеры войдут в привычку и будут даваться легко и без усилий. Как гости пришли, сразу им Бетховена наяривать и Пушкиным надрываться? руки мыть закрытыми глазами и приходить в ужас при мысли о ногтегрызении?
Вот говорят, что Bселенная, Земля, Солнце и все такое существует уже миллионы лет. Я же столько не проживу. Сколько бы не прожить - это не сравнить со Вселенной. Значит, сколько хорошим поведением надрываться - тоже не сравнить? Что сегодня только, или что десять лет - одно и тоже, или один черт, как дедушка говорит?
Ну что замолчали? Хвалите быстро, а то сейчас самый большой ноготь громко отгрызу!

.

May. 11th, 2012 09:40 am
zuzl: (Default)
Моей бабушке всегда хотелось видеть меня образованной, успешной, культурной, аккуратной, ну и здоровой, конечно.
А мне этого всего ну совсем не хотелось. Мне хотелось пышных волос, тонких ног, короткой джинсовой юбки и смеяться, как хрустальный колокольчик.
Но мир счастья был мне недоступен, потому как ничего не было: ни того, что я хотела, ни того, что бабушка.
Со временем благодаря бабушкиным усилиям во всем, включая джинсовую юбку, которую она мне сшила из индийской "джинсы" с базара, крупицы радости и успеха тоже посыпались в мой карман. Я слыла остроумной, образованной, занятной, украшающей посиделки, но не поночевки. Это, конечно, был унылый компромисс с понятиями о счастье.
Некрасивым женщинам не стоит быть молодыми. Им надо быстро юркнуть в солидную зрелость.
Молодость - их враг, палач и недоразумение.
Оценить их достоинства могут усталые мужчины, но юным повесам они не нужны. Даже впроголодь, даже прозапас.
Нет, мало одной жизни. Не успеешь примериться, расслабиться, насладиться уверенно, и на тебе, уже смущают по ночам владетели тени: "с косами стоят, и тишина...."

.

Apr. 11th, 2012 10:42 am
zuzl: (Default)
В молодости ей казалось, что ее жизнь - это медицинский случай, который надо описать в учебниках для... тут она задумалась, для каких студентов: психологии? как из правил нельзя и как надо вытащить применение к незримой причине жизненных обстоятельств, которым может быть сама виной, да, определенно сама виной из за неправильного изначально выбора.
Учебников медицины: неумелого стыдобного секса, который упоминался как позор и виноватость участника?
Учебника чего еще? материальных отношений зарплаты, квартиры, стирки, экономии, доставания еды? унижения неимущего? сострадания к унижению мужа, кормильца и защитника, которого побьют спьяну, и он придет домой, подтирая кровавую вьюшку.
Неправота между вами, знающими как надо, как дотянуть до зарплаты, занять очередь, хахельницу заподозрить, чекушку спрятать, заначку отнять?
zuzl: (Default)
Начинается здесь:
http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html
http://zuzlishka.livejournal.com/117385.html
http://zuzlishka.livejournal.com/117744.html

К тому времени участковый Гриша был в Москве лимитчиком - уже год или больше. 
Когда сработался с Джульбарсом - выхлопотал ему место в общаге в своей комнате.  Гриша называл его мой оперативник, мой напарник. Джульбарс был строгий, шпаков не любил, уважал мундиры и девушек. К дружинникам был снисходителен.
- Ну ты, значит, нам достался, Гольман, не залюбило тебе начальство. Пошли, с оперативником ознакомиться надо - вот, вспомогательный постовой Джульбарс. Не вороти лицо, он дружинник, с нами ходить бут таперь. 
Гольман вытянулся и отдал честь. Джульбарс осклабился.
- Ты это, не шуткуй с ним лишне, он у мене сурезный полномоченный, подрать может.
Дружинники Гришу уважали: он был смелый, с чувством неколебимой правильности, которая вне времени и государственного устройства.

Мой муж отдружинил с Гришей три года - всю аспирантуру.
Больше они не встречались. 

Надюсь, что сложилось у них благополучно. Что Оперативник Джульбарс дожил до пенсии и умер легко. Что Гриша похоронил Его, а не наоборот. 
Надеюсь, Гриша жив-здоров и сидит где нибудь вохром, или бери выше - секьюрити в тишине и спокойствии. Это была его заслуженная мечта.
Что касается аспирантов, то Сафонов нынче немец, Гольман - американец, а Финкельштейн - ничей. Потому что от него осталась одна душа - он умер от инфаркта в жаркий тель-авивский полдень.
zuzl: (Default)
Начало здесь:http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html
Продолжение здесь: http://zuzlishka.livejournal.com/117385.html

Первый труп в жизни или На держурстве возле метро

У метро был совсем дубняк, по очереди грелись в дверях.
- Я, значит, за ним побёг, за нарушителем-то, а калоша у меня склизнула. Ну чо делать - казенных калошев на зиму в одну пару полагатса. Куда ж я без калошев-то? ну и убёг он, - постовой Гриша охотно делился воспоминаниями.
- А ты, дружинник Гольман, только учишься, или работаешь еще?
- Я в институте работаю.
- В институте? вот лимиту отхуячу, комнату получу, прописку....Oхраной к вам пойду. Тебe пропускать буду! Спросят, кто такой, чо докУмент не смотришь? а я скажу, братан мой, дружинник, вместе стояли, значит...Куда прете, гражданин подвупимши? в метро нельзя.
- Да он на ногах, пусти его, замерзнет ведь.
- Эт он щас на ногах, а развезет в тепле? с меня спросют.
- Мужик, ты дойдешь сам?
Тот мычит, размахивает проездным.
- Ты его сопроводи, раз добрый такой, дотащи до поезда. Эх, добряки гражданские... А вы там в институте чо делаете? не тайна?
- Нет, машины разные конструируем.
- Не скушно сидеть-то весь день? я вот из деревни убыл, чтоб не спиться. Все пьют у нас. Ты хоть раз в деревне был?
- Бываем, на картошку в колхоз посылают каждый год.
- Ну да, студентов присылают. Пьют они там. Бестолковые.
- В городе тоже пьют, как видите.
- Да вижу. А где не пьют? Ты вот за границей был? как там?
- Вот Финкельштейн был в Болгарии.
- Ну нет, так сильно не пьют, - пустился в воспоминания Финкельштейн, - там больше кофе или вино, но немного.
- Скушно у вас в городе, дышать нечем, злые все.
- Ну не все, не все, что ж вы так...

Разговор угасал. Все темы перебрали: очереди, водка, звереет народ, племяннику куртку японскую, хоккей, кино про шпиона. Зевнули. Посмотрели на часы: полчасика осталось дружинникам, три часа Грише. И по домам.
Ну вот, не повезло спокойно дотянуть: ругань, женский визг: милиция!
Сафонов рванул на крик.
- Притормози, мож не наш участок, - надеялся Гриша.
Но побежали. В темноте бились мужики.
- Джульбарса бы щас, мигом раскидал!
Финкельштейн привычно сунул очки в карман и стал хватать мужиков за руки.
Гриша приемом положил одного, Гольман с Сафоновым, закаленные в дворовых битвах, умело навалились на других.
- Звучал булат, картечь визжала,
Рука бойцов колоть устала... - балагурил Гольман, прижимая коленом нарушителя.
Подъехал воронок, выскочила подмога. Покидали быстро.
Один остался лежать неподвижно.
Финкельштейн нагнулся над ним.
- Из него ножик торчит. Мертвый, похоже.
Отвернулся. В голове застучало: на пол блюй, на пол блюй, на пол блюй...Запомнил, как отец рассказывал с уроков в анатомичке: Стоять, студент, на пол блюй, куды мне мордой в труп, картину смажешь! Тогда смеялись.
Гриша удостоверился: да, пырнули основательно, сволочи. Прикрыл ему косивший глаз.
- Гражданы, нужны понятые и свидетели, кто видaл?
А никто не видaл. Ну, жались к стенам. Ну, пробегали мимо. Темно ведь и холодно. Нету граждан.
Подлетела скорая.
- Не, ты чо, начальник, я труп не повезу, труповозку жди.
- Дай хоть накрыть человека.
- У меня простыней лишних нет.
- Ну хоть полотенце дай лицо ему покрыть, креста нa тебе нет, - возмутился Гриша.
Cжалился полотенцем, накрыли лицо.
Гольман и Сафонов курили, старались не смотреть.
Когда Гольману было семь лет, он шел из булочной, перед ним упал из окна человек. Обрызгал его кровью и мозгами. И хлеб в авоське обрызгал.
Сафонов привычный - не раз видал поножовщину, и мать на руках умерла.
Финкельштейна трясло. Первый труп в жизни.
Вокруг стала собираться толпа.
Гриша дышал на руки - рапорт писал.
Tруповозкa быстро приехала, близко тут со Склифа.
- У тебе есть глотнуть?
- А то! Обижаешь, начальник, завсегда имею. Помянем покойничка.
Выпили из горлA. Даже Финкельштейн глотнул.
- Ну все, ребяты, идите до хаты, мeне надо обойти тут на часок, и закончу.
- Гриш, давай мы с тобой походим.
- Да неее, идите, тут тихо.
 Аспиранты пошли к метро.
 Гриша шел в темноте. Хрустел калошами по снегу.





Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:39 am
Powered by Dreamwidth Studios