zuzl: (gabi)
У него начался альцхаймер - рановато, в общем.
Но если прошлое учесть - то, может и вовремя. Тяжело старость немощить с воспоминаниями этими.
Какие воспоминания у польского еврея, по молотову-рибентроппу отошедшему к сссру? На площади собраться с вещами. Колонной на вокзал, товарняк - бак с водой, мешок с хлебом - спасибо, кланяемся. Чеченцам или крымским татарам и того не было. Для европейцев поблажка?
В общем, выгрузились в Казахстане - пыль, жара, сухая земля. Ветрено зимой, не укрыться, дует из барачных щелей.
Старые-малые ушли, повально ушли в первую зиму, мерзлую землю киркой долбили, хоть метр вглубь, чтобы не всплывали с паводком.
Еще не знают, какие они счастливые. Не Освенцим, Караганда, слава сталину.
Цыпки, каплю подсолнечного масла оставить, чтобы руки детям помазать. Кошерное? Да какое кошерное? Овес, картошка, картошка, овес, иногда сала шматок. И Б-г не осерчает. Говорят, в городе раввин есть, и книги... не дойти зимой.
В чем завет? Да как всегда - выжить. Мерзлые руки-ноги не отрезать, с голоду не опухнуть, разума не лишиться...
Барух Ата Адонай - всю жизнь говорил отец, и он запомнил...
Эх, жаль, но и хорошее тоже ушло: израильский горячий ветер после промозглой румынской зимы. Ехал с братьями в кибуц на грузовике, песни пел...
Свадьбу играли в апельсиновой роще, сероглазая Шоша - ее фату запутал ветер в листве...Он тянул, дергал легкую ткань, порвал. Она и сердилась, и смеялась.
Отнес в дом свою невесту - каменная комната с узким окном-бойницей под потолком...
Дети - все мальчики...все солдаты, все выжили...
Долгие дни работы, учился вечерами. И Шоша не ложилась, ждала его за шитьем.
Она не любила кибуц, сердилась на женщин, ссорилась с ними. Тогда жизнь была строгая - выдавали белье, занавески. Дети жили в детских комнатах, своего не поцелуешь лишний раз.
Диплом поехали праздновать в Дженин - кофе пить, там самый лучший кофе был, и баклава. Теперь на танке разве поехать.
Закончил университет - хотели уйти жить в город. Но не решились - трое детей, голодно.
Сытая старость. Кошерное? Глупости какие! Бог, Б-г, уже давно нет его...
Гостили в спокойной Европе.
Заехали в Шошин Терезин. Расхрабрились. Не надо было. Она потом месяц не могла жить - лежала, отвернувшись к стене. За руки тянул-поднимал ее.
Нет, теперь только незнакомое, красивое - Барселона, Сицилия, Шоша любила шарфики, он покупал ей в каждой стране...

Розы под окном - подрезать осенью, накрыть, если вдруг снег выпадет..
Надо перед зимой подрезать розовые кусты - это он помнит. Повторяет, ищет ножницы.
Теребит дрожащими пальцами пуговицу на пижаме...Встает, открывает ящики в комоде. Где ножницы? Розы, надо, зимой...
Какая-то женщина хлопочет вокруг, тихо говорит, и голос знакомый. Одевает его, он послушно просовывает руки в свитер...
Барух Ата Адонай...Барух?
zuzl: (gabi)
Пыль летела в зарешеченное узкое окошко подвальной тюрьмы проклятого города Ашхабада. Обволакивала лицо, когда была его очередь подышать у окна, посмотреть на дорогу, на серый тополь, скорчившиеся от жары листья. Их гнал ветер - шуршал, кружил - их затейливое движение напоминало о другой жизни, оставленной там.
Там - его уже давно не было, этого ТАМ.
Он попал сюда в феврале. Из окна по стене стекали струйки дождя. Коричневатые от глины. Подмерзали лужицей на полу. Можно было сковырнуть тонкую слюду замерзшей воды, приставить к глазам - тополь расплывался мутным сиянием, как на картине, которую он видел когда-то в другой жизни. Эта другая жизнь была короткой и страстной: бежал с ружьем, остановился на мгновение, на стене в мерцающей золотой раме картина - край леса, дерево на ветру. Повертеть ледышку - и похоже. Приходило воспоминание, как остановился на секунду перед дрожащим деревом. Хотел потрогать, забрать с собой, запомнить.
Тогда кликнули, рванул дальше победителем. А сейчас? Вот ты ним, с этим размытым деревом через волшебную ледышку. И не бежишь, любуйся сколько хочешь.

Народу в камере было немного. Сменялись смертью. Особенно зимой и в саратон*. Саратон приносил колючий песок. Засыпал горло. Горел в глазах. Он боялся этих дней. Боялся остаться один в камере. Даже страх перед доносчиками уступал, и страх перед допросом, пыткой, битьем. Живой рядом внушал надежду. На что? Что выйдет туда, где пыльное дерево? В тюрьме возникла привычка думать о себе как о постороннем. Как о нем расскажут семье, как напишут родным. Он думал так смиренно, иной раз вдохновенно даже, отчего уходил страх и возникало странное успокоение с миром без себя.

Однако, пролетели и эти дни, и он уже сидел на полу в дощатом вагоне. Дремал под стук колес, укрывался руками от ветра из щелей. Холодно. Тут и саратон вспомнишь благодарно. Сколько ехать? Неплохо бы долго, сидишь тихо, не дергают, не бьют. Голодный? так привык уже. В тюрьме ему снились отчаянные сны, стремительные, старательные - вот он карабкается на стену, за ней должно быть море, пошлые сны узилища во все времена - море.
По дороге в лагерь ему снилась тюрьма. Вонючая солома в камере, склизкие стены зимой. Песок летом, колючий ветер сквозь решетки. Пыльный тополь, собака, спящая в его тени. Он скучал по ней - она приходила иногда к окну, и он делился с ней хлебом. Охранник отгонял ее камнями.
-Ты уходи, уходи, а то побьет опять. Он боялся привыкнуть к ней. И сейчас отгонял ее во сне. Не время для дружбы, окаянный он, погубит. Навсегда окаянный. После приговора он понял, что не выбраться ему. Прощай собака, будь осторожна.

______________
*саратон - горячий ветер из пустыни, другие названия - сирокко, шарав, хамсин
zuzl: (gabi)
...Он за Польшей не был - стояли под Варшавой, ждали, пока восстание* немцы стопчут. Дождались.
Read more... )
zuzl: (gabi)
...Он приготовил подарок прокурорской внучке - несколько вечеров сплетал из осоки лодочку. К ней - барашков.
Плести его научил один старик на базаре. Он продавал игрушки. Так ловко полосовал узком ножиком осоку, она завивалась по краям. Быстрыми движениями скручивал, связывал, палочки обматывал травой - и вот, барашек, кудрявая шерсть, деревянные копытца.
Старик был неразговорчив, напевал под нос на чужом языке. С ним было удобно и легко. Иван быстро осваивал нехитрое ремесло.
К старику приходила женщина, приносила еду. Делились. Иногда, перед праздниками, игрушки хорошо продавались, старик давал ему денег.
Он отважился спросить, как попал сюда? Старик оказался евреем из Польши. Выселенец. Молился на Сталина - не пригнал бы, сгорели бы все. Вот так с внучкой на руках в тридцать девятом году отправился. Где пешком гнали, где в товарняке. Внучка выросла уже, вот приносит ему кошерное поесть.
- Как же вот на Сталина молитесь, а на Кашгарке погром? В Москве врачей берут, в Ленинграде.
- Молодой человек, вокруг еврея нету верности. Вчера спас, сегодня стряс. А промежду пожили немножко - уже хорошо.

.

Aug. 29th, 2011 10:51 am
zuzl: (Default)
Ему было около тридцати, когда закончилась гражданская война, осел в Казани, решил жениться.
Девок на выданье навалом было, особенно "из бывших" - надо было выживать, вот и не капризничали.
Он был скромный, из пролетариев. Выбрал себе дочку лавочника, татарку. У нее была своя комната. Жили дружно, двое детей, хозяйство.

Через десять лет тихой семейной жизни на него напала страсть к чужой жене.
Сначал тайком встречались, потом чаще и на виду. Случайно в кино садились рядом, подружились "семьями". Дома начались подозрения, обиды. Tатарские родственники переживали особенно. Татарин загуляет, но жену не бросит, а тут русский, вcякое может быть.
Но и русские родственники держались сурово: погулял, с кем не бывает, и все!
Он не ушел, обещал прекратить, подал на перевод в другой город.
Переехали, но срывался, ездил в Казань якобы в командировку.
Однажды поехал - и пропал. Тридцать шестой год - гадать не приходилось. Жена собралась в Казань. Нашла, куда посадили. Встретилась с зареваной любовницей в очереди на передачу. Не приняли.
Вышли на улицу, любовница повалилась в снег, жена еле дотащила ее до дому. Там две девочки - вылитые в него, светлые косички.
Десять лет без права передачи. Думали, расстрел.

Женщины как-то прожили эти десять лет, толщу дней, войну, эвакуацию - все пережили, детей вырастили.

Он вернулся.
К жене. И к любовнице. Ездил туда-сюда, подарки возил детям.
А когда насовсем заболел, женщины сьехались. Жили вместе.
А когда умер, вдвоем скоротали старость.

.

May. 31st, 2011 08:58 am
zuzl: (Default)
Когда в тридцать девятом году от Замиры перестали приходить письма, семья затаилась.
Мать тихо плакала - зачем отпустила дочку в университет? Mогла бы и тут учиться, в педагогическом в Ленинабаде. Тихо у нас, может и не тронули бы.
Мысль о том, что ее посадили, не вызывала сомнений.
Не знали только, что делать? Ехать в Москву? A как же младших оставить? Bдруг тоже заметут, тогда их тут в детдом на голодуху ...
Как узнать, сколько дали, куда отправили?
Mысль о расстреле тоже приходила в голову, но отгоняли, не даст Отец, не позволит. Что-то вроде благодарной уверенности мелькало, глядя на черноусую икону.
Пойти в местное НКВД? Tоже ведь сразу заберут, как членов семьи.
Во дворе старались пробегать, мельком здоровались с соседями. Да в те времена соседи не надоедали друг другу, каждый старался незаметно, боком. Как будто незаметность спасет, пробежишь в тени грозного крыла, и когтем не заденет.
Незнакомых на улице было мало, так, иной раз проходившие на базар застрянут, вытирая потный лоб, присядут на ступени. Уже пугались.
Милиционер ходил свой, но его не спросишь. Донесет.
Когда собирались с родственниками, молчали, они не спрашивали о Замире, ну родители и нe начинали разговор.
Через 7 месяцев пришло письмо из Москвы, от студентки-сокурсницы. Странное: что вроде как Замире хотелось в экспедицию в Сибирь, но не взяли ее, она собралась на Урал.
Гадали, как понять: в yральских лагерях? или что?
Рассказали родным. Сестра отца сказала: поеду искать, y меня детей нет, муж умер, мне терять нечего. Провожали на поезд, как хоронили.
Писем не было, но через полгода она вернулась. Повидала Замиру в лагере. Мать заметалась поехать к ней, но пока собиралась, началась война. Выезжать из города запретили.

Замира вернулась. Ходила с трудом - ноги отморозила, отрезали пальцы. Ушла жить к отцовой сестре, с матерью не сложилось.

.

May. 22nd, 2011 06:27 pm
zuzl: (Default)
Mне первый раз от правительства страшно стало, когда сталин умер.
B школе я была, в первом классе, вдруг все забегали, учителей собрали. Hу мы сидим, смеемся, вдруг сторож приходит, плачет, фронтовик он, ну думаю, война началась. A я с краю сидела, возле двери, он меня по голове погладил и говорит: осиротели вы. Я так испугалась, стала думать, что мама умерла или бабушка, или отчим. И спросить боюсь, а кругом стали кричать: кто умер, кто?
- Cталин умер.
Hу мне так радостно сразу стало, так радостно, что мои живы, я засмеялась. Oн меня за косы схватил, и потащил в учительскую, а там учителя сморкаются. Вот, говорит, малолетний враг народа. Но меня ему не отдали, заговорили разом все, затолкали в угол. И пригрозили даже, чтоб не донес.
 А потом меня мама в другую школу перевела, но мы долго еще боялись.
zuzl: (Default)
Младенецъ женскаго полу Анна Лебеденская род. 22 марта 1900 г. в г. Ельце Орловской губернiи.
Барышня Анечка, балъ в гимназiи.
Революционерка Маша (партийная кличка) в поезде в Иркутске.
Член РСДРП(б) товарищ Анна на рабочей стачке.
Студентка А. Лебеденская в Ленинградском университете.
Член ДОСААФ Аня Лебеденская на сборах в Ленинградской области.
Курсант рядовой Лебеденская.
Особист лейтенант А. Т. Лебеденская на Белорусском фронте.
Фрау Лебеденская, секретарь комиссариата оккупационных войск в городе Лейпциге.
ЗК номер 141910 в Норлагере.
Гражданка А. Лебеденская, реабилитированная, прописана в городе Темиртау, ул. Красноказарменная дом 45, строение 3, квартира 2 (четыре звонка).
Член КПСС Лебеденская, второй секретарь горкома в г. Семипалатинске.
Ветеран уважаемая тов. А.Т.Лебеденская на встрече с пионерами города Ташкента.
Пенсионерка Анна Тимофеевна имеет льготы по квартирной плате.
Госпожа Лебеденская похоронена 22 марта 1997 года на православном кладбище города Ташкента.
zuzl: (Default)
Тетя СарА была младшая. Hепослушная, упорная и молчаливая. В семнадцать лет объявила, что едет в Москву на стройку коммунистической электростанции, и на следующее утро она с мешком за плечами пошагала на станцию: не провожайте.
Но писала домой часто, сначала по-татарски, потом перешла на русский язык.
У нее была койка в общежитии. Под голову подкладывала валенки, чтоб не украли: y нее уже был страшный опыт - на станции сорвали с головы пуховый платок.
Когда сестра из деревни прислала справку, что семья надежная, колхозная, она подала документы в вечерний техникум.
Подружек разговорами не баловала, знали, что у нее в Москве родственники, встречалась с ними, а больше вроде никого.
- Сидела тихоня за учебниками, а вот на тебе - в подоле принесла, - усмехались товарки. Сара родила дочку Нинку. Девочке сделали колыбельку из деревянного ящика. Повесили кружевную занавеску, щебетали над ней всей комнатой, из парткома выделили дров для печки.

Нинка пошла в ясли-сад на всю неделю, а Сара в вечерний институт - учиться на электроинженера.
Сестры подкидывали денег, братья сидели в лагерях, Нинка росла, Москва строилась.

После диплома она осталась на электростанции, ей дали комнату, а потом даже ведомственную квартиру и постоянную прописку.
Все было хорошо, но Нинка была шальная, стояла на учете в милиции за мелкое воровство. Сара мучилась с ней. Раз в год, когда собирались с родственниками в деревне, жаловалась и плакала, но cемейные разговоры помогали мало, 
Нинка подросла, вышла замуж сначала за одного пьяницу, потом за другого. Сара ушла на пенсию рано - две внучки, считай,  беспризорные. К тридцати годам Нинка одумалась, но вскоре умерла oт ракa.
Сара винила себя - упустила дочку, все училась, стремилась, а зачем? Ну уважали, на доске почета висела, ну профсоюзные путевки в Болгарию, квартира двухкомнатная...
Она наверстывала на внучках, водила их в музыкальную школу, на кружки. Отчаянно следила за ними, оберегала, но и баловала: начала шить, наряжать своих девочек.
Старшая поступила в медицинский институт, младшая пошла в техникум, стала уезжать на лето с экспедициями, а к Саре подошла болезнь.
Когда она не смогла ходить, перестала есть, чтобы поскорей освободить внучек.
Девочки прожили успешную жизнь, только по- бабьи им не повезло: любили женатых-нерешительных.
zuzl: (Default)
Дядя Ильдархан был везучий человек.
Когда учился в Москве в университете на юридическом, по ночам разгружал  вагоны. Один раз вагон покатился и придавил двоих, он остался жив, только пальцев на руке лишился.

Он получил красный диплом и уехал по направлению в Башкирию, в маленький городок, в поезде познакомился с купеческой сиротой - она ехала в Уфу преподавать в музыкальном училище. Ездил к ней целый год, потом она приехала к нему в глушь. На свадьбу им подарили самовар и одеяло. Дали теплую комнату с двумя окнами на юг.
Ильдархана не взяли на фронт как инвалида, он организовывал эвакуацию заводов на Урал.
В сорок девятом году у них родился мальчик.

Когда сыну было полгода, их арестовали, в один день. Повезло - родственница гостила у них, забрала младенца. Они попали в соседние лагеря. Иной раз даже виделись издали, и записочки передавали. Повезло с вертухаями - добрые люди попались.

Вышли за смертью супостата в 53 году. Забрали сына. Он был молчаливый спокойный мальчик, не шумел, крошки доедал со стола, благодарил.
В 62 году их реабилитировали и ему отдали партбилет. Он пошел праздновать с друзьями, напился. Потом с родными - напился. Потом и без праздника напился. Так в неделю стал пьяницей.
Ночью будил сына, велел стоять смирно и отвечать на вопросы: почему твоего отца посадили? почему мать посадили? Мальчик стоял тихо, не плакал, не отвечал.
Ильдархан качался над ним, слезы текли по лицу, жена уводила его спать.
Со временем Ильдархан стал злым, бил посуду, и жене доставалось, даже сыну иной раз. Она забрала ребенка и уехала. Он просил прощения, иногда посылал деньги, обратно не звал, говорил, что пропащий и хочет умереть.

Когда сын поступил в институт и уехал, она вернулась к Ильдархану. Он был почти слепой. Наливала ему по рюмке 3 раза в день, не больше. Кормила, мыла, читала газету вслух, играла на пианино. Повезло ему с женой.
zuzl: (Default)
Тетя Гайша была старшей в семье, уже все разъехались, она оставалась с родителями в разоренной деревне. Хотя гражданская война вроде закончилась, по ночам постреливали. Eй было страшно, братья звали в город, но двинуться с родителями она не могла - отец уже почти не ходил.
Из книг, оставшихся от братьев, она читала анархистов - Бакунина, Кропоткина. И когда заговорили о колхозе, это показалось ей понятным.
Зимой родители умерли, она поехала к сестре в Украину, поступила в сельскохозяйственный институт. Вернувшись в колхоз, чувствовала себя уверенно, спорила, доказывала свое. В партию не пошла, пошла замуж за партийного, но вскоре пристрелили его лесные.
В городе уже началась сталинская молотилка, братья попали в жернова, ее миновало. Отсиделась в деревне с дочкой. И война миновала - немцы до Урала не дошли.
После войны часто ездила к городским родным, привозила варенье, фруктовую пастилу, мед. В городе стеснялась, сестры на каблуках ходили, брошки на пальто, шарфики. Она в платке, в сапогах.

Проводив дочку в институт, она возвращалась домой на речном пароходе.
Внезапно была очарована спокойной водой, осенью, туманными берегами.
Гайша заперла дом, попросила соседей присматривать, отдала им своих кур и нанялась на теплоход по Волге, из Москвы в Астрахань. Работала поваром на камбузе. Гайша чистила картошку, сидя на палубе, и чувствовала себя спокойно и счастливо.
"Дорогая Евженя, мне надо было всегда на реке жить.." - писала она моей бабушке.
А дедушка называл ее русалкой.

.

Nov. 11th, 2010 12:39 pm
zuzl: (Default)
- А чо он меня в рай не пустит? кто он такой, чтоб жизнь мою судить? сам бы шелуху картошкину с корой варил. Ты мне богом в зубы не суй. Воровка я, да, у соседки суп отливала, дитя кормить. Я сама - ни капельки, только облизать потом. Меня и прокурор не судил, отпустил меня, а ты богом мне грозишь? А я значит у него в раю кушать досыта не буду? у бога? нигде не буду. Слышите, граждaне-товарищи, нигде сытая не буду, никогдаааа...
- Гражданочка, тихо, садись тут и молчи! чо это она падает?

Гражданка И. умерла от истощения в больнице на следующий день. 1955 год. Десять лет после войны.
zuzl: (Default)
Тетя Осма не сидела в лагерях.
Ее старший брат Султан уже сгинул в Соловках, а младших еще не посадили, когда она закончила в Казани медицинский факультет. Каждый день она ложилась с мыслью, что ночью ее заберут, но этого не случилось, она сдала все экзамены и получила распределение в Бондюгу - полугород, полусело, кирпичная фабрика, огороды, сиротский интернат. Больница была на окраине в большой избе с пристройками, и ей нашлась комната с земляным полом, но с печкой и даже окном на поле и лес за ним. Вечерами из леса слышался волчий вой, но зимой было тепло, даже вода в ведре не подмерзала.
Больных было немного, роды, прививки. Так прошло несколько лет. В тридцать шестом году она вернулась в город учиться полевой хирургии, училась полтора года и даже осталась в городе при военной больнице, хотя ее два брата уже сидели, а муж старшей сестры был даже расстрелян. Замуж ee не брали: боялись загреметь в семью с такими родственниками.
Началась война, и тетя Осма ушла на фронт. Как-то раз, оперируя в палаточном госпитале под бомбежкой, она почувствовала боль в голове, но устояла на ногах, закончила операцию. Над умывальником висел кусок зеркала: она увидела, что из головы ее торчал острый осколок, попыталась вытащить его и потеряла сознание. Ей выпилили кусочек черепа, натянули кожу, и через месяц она опять стояла в операционной.

После войны ей надо было поставить железную пластинку.
После войны было некогда. Маленький мягкий кусочек головы обрамлялся неровным шрамом, потом зарос волосами и не мешал, она привыкла расчесывать волосы осторожно.
Hикого больше не посадили, братья, кроме одного Султанa, остались в живых. Hалаживалась жизнь, она вышла замуж, родила детей и уехала в Таджикистан.

На старости лет она жила в большой семье: внук построил дом, забрал всех стариков. Ей было уже за восемьдесят, она сидела во дворе и чистила бобы. Из окна второго этажа вытрясали одеяло, забытые в нем маникюрные ножнички вонзились ей в голову. В бывшую рану.
Эх, не поставила тетя Осма железку на череп, а то жила бы до ста лет!
.

.

Oct. 16th, 2010 05:21 pm
zuzl: (Default)
Ей казалось, что он умрет осенью. Темными ветреными вечерами она прислушивалась, не выключала свет. Засыпала в кресле возле кровати, боясь уйти, оставить его одного, пропустить последнюю минуту.
Но этого не случилось, и осень, и зиму он как-то прохрипел, и только весной старику стало хуже. У него выцвели глаза.
- Я скоро умру, совсем скоро.
Как-то днем она вышла в кухню, он засуетился, подтащил боковую подушку и накрыл лицо.
Он старался задержать дыхание, внезапный горячий свет ожег его изнутри, выступили слезы. застучало в ушах.
 Его выдал хрип, она прибежала, рванула подушку.
- Не смей!
Ему стало стыдно за неудачу. Дыхание шумно клокотало в горле, слова не получались.
Через месяц он милостиво умер в больнице.
zuzl: (Default)
Я уже рассказывала, Как моя бабушка познакомилась со своей дорогой последней подругой Ольгой Александровной (Архив July 17th, 2009)
А теперь о том, как дедушка познакомился со своим дорогим последним другом.
Неокрепшим душам лучше не читать.
Read more... )

.

Aug. 31st, 2010 10:20 am
zuzl: (Default)
Эта отчаянная хитрость требовала от пятилетнего человека расчета, хладнокровия и стремительности. Сидя с ногами на табуретке в коммунальной кухне, зажав в руке кусочек сахара, нужно было подманить злого пса Петутунну, и, когда тот потеряет бдительность, кинуть ему в дальний угол этот сахарок, а самому быстро сигануть в комнату к соседке и успеть захлопнуть дверь перед обманутым страшным рыком. А там уже, в заветной комнате, можно было резаться со старушкой в домино или рассматривать журнал "Огонек", или вообще валяться на диване.
Вообще-то Петутунна звался у взрослых Пушок, он был белый шпиц не только необыкновенной злобы, но верности и упорства. Он мог застращать приезжих родственников, и они боялись выйти из туалета, он мог вцепиться клыками в ногу соседке, но честно предупреждал о намерениях оглушающим визгом, переходящим в рычание.
Петутунна любил свою хозяйку, но и с ней был строг, не одобряя ее гостеприимства.
Он был уверен в себе несокрушимостью боевого ангела.
Потом Петутунна заболел раком,и его пришлось усыпить.
Его строгая душа переселилась в кота Плюшку, пришедшему в коммуналку спустя несколько лет.


Кот Плюшка был избирательный человек.
На свете было немало людей, которых он не любил. И не зря. Он не любил плохих гостей.
Например, надменной жене историка он накладывал в сапоги, пока та тискала свои слоновьи ножки в узких итальянских туфельках.
А когда блудливая женa полковника удалялась с любовником в спальню - насиловал ее лисью шапку, многозначительно урча.
Доставалось от него и коренным жителям коммуналки, кого драл, вцеплялся в голые подхалатные ноги, помечал углы вонючими писками...
Иной раз иезуитствовал: стремительно пробегал среди любимых статуэток на серванте, не задев ни одной, и, прыгнув на шкаф, наблюдал сверху: ну что, захолонуло сердце? валерьянку пить пойдешь? понюхать дашь?
Один раз Плюшка явил общепринятую гуманность. Когда ребенок заболел, кот сидел всю ночь рядом с его кроваткой. Сидел, не пил, не ел, не спал. Демонов отгонял.
Когда коммуналка распалась, он уехал на окраину. Не захотел жить в доме, сгинул во дворе.

Макс

Jul. 10th, 2010 12:22 pm
zuzl: (Default)
Макс был высокий пухлый старик, его руки тряслись уже давно, он шаркал ногами, передвигался медленно и неуверенно. Он  был австрийский военный доктор, попал в плен к русским в 1918 году, как-то случилось, что остался навсегда.
Штыковой шрам на спине, голубенькие выцветшие глазки, немецкий акцент, в кармане - жестянка с монпасье и вечный томик Гейне - темно синий матерчатый переплет, готические тесные буквы.
Кирпичный дом, в котором он жил в коммуналке, окружали деревянные сараи, набитые беднотой. Ходил к ним лечить, оставлял три рубля больному под подушкой. Сам покупал лекарства. Его сопровождала жена - строгая медсестра с железной коробочкой, в которой позвякивали стерилизованные шприцы. Каждое утро на одну конфорку ставился чайник, на другую - стерилизатор со шприцами. На всякий случай, всегда быть в готовности.
Иногда к нему приходили коллеги - неторопливые старики в тяжелых пальто, фетровых шляпах, ботинках с калошами. Церемонно пили чай с печеньем, обсуждали медицинские новости. Казались вечными эти спокойные вечера, чай, книги, затихающий город за окном.

Толща прожитых дней в самые страшные времена - репрессии, войны, голод, страх - все это было неведомо внуку. Внук бежал впереди, за ним не поспевал старик, задыхалась строгая бабушка.
Внук рос, старик уходил в тень, уходила его жизнь - монотонная, медлительная, его смешной немецкий акцент, трясущаяся голова, слабеющая память.
Когда молодость начинает подозревать невечность, тягостно спохватясь, она вглядывается в темные фотографии.
Оказалось, что старики ушли молча. Их дни как у всех, стали странной притягивающей тайной. Внук пытался оживить их невольной выдумкой,  удивлением, сожалением, значением старых безмолвных вещей.
За что еще цепляться ускользающей юности?
zuzl: (Default)
Кто читал про нашу детскую любознательность, (http://zuzlishka.livejournal.com/52847.html), может быть, помнит учительницу немецкого Розу Исмаиловну, которая хрюкала в платочек.
Она действительно была веселая женщина.
Она считала, что ей очень повезло в жизни, когда она закончила Ленинабадский педагогический институт, вышла замуж за ташкентского татарина, переехала на нашу улицу и пришла работать в нашу школу.

Но в начале жизни Розе Исмаиловне не повезло: она родилась крымской татаркой в 1933 году в Крыму.

Так вот, когда она была еще просто девочка Роза и была война, они уже почти не учились. С утра ходили в школу ненадолго, а потом собирали каперсы вдоль дороги, орехи в заброшенных садах, помогали на огородах, в общем, пытались прокормиться.
Однажды утром они пришли в школу, как обычно, но потом их окружили солдатами и повели к грузовикам.
- На экскурсию? На дальние огороды?
Грузовики затянули брезентом, чтобы ничего не было видно вокруг. Они стали петь, чтобы подавить заползающий страх. Их привезли на вокзал в Симферополе, затолкали в вагоны. Каждому дали хлеба и сухой тараньки. Поставили в вагон бидон с водой. Закрыли двери и повезли.
Девочка Роза не могла плакать. Ей казалось, что это все происходит не с ней. Она оглохла. Она даже не хотела смотреть в щелку на уходящие знакомые холмы, внезапное серое болото, темнеющие полустанки чужих деревень.
На большой станции их выгрузили. Только тут она почувствовала вонь, духоту вагона, липкую грязь на руках. Глухота вдруг прошла, крики, стоны, ругань неслись со всех сторон. Все навалилось на нее сразу, она расталкивала других детей, пытаясь пробиться к взрослым, стоящим отдельно за цепью солдат.
Цепь расступилась, ее схватила за руку какая-то женщина, потащила к матери, сидящей на земле возле больного отца.
Снова погрузились в вагоны, уже семьями, им накидали хлеба, мешок картошки.
Ночью умер отец. На станциях их пересчитывали, два солдата вытащили его и положили на насыпь. Русские женщины стояли поодаль, две с мешками, им разрешили подойти к вагону - отнести корм для татар. Одна тайно сунула Розе пару вареных яиц.
Розина мать сорвала с шеи серебряное ожерелье, кинула русской - похорони моего мужа, прошу тебя.
Солдат поднял его и положил за пазуху.
Поезд тронулся. Русская закричала: похороню, по-людски сделаю, Христом богом клянусь.
- Аллах тебе защиту...
- Как звали его? имя скажи, - русская уже бежала вдоль вагона.
- Исмаил, Исмаил, Исмаил...

Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:39 am
Powered by Dreamwidth Studios