zuzl: (gabi)
Утром у собачьей поликлиники толпился народ и снимал на телефоны происходящее.
Крупный черный пес, стратегически присев на задние лапы, упирался на входе. Сзади его безнадежно подталкивала вспотевшая песья бабушка, а спереди храбро пыталась тянуть за ошейник поликлинишная секретарша.
Я знаю этого пса, добродушный увалень величиной со среднего медведя.
Я понимаю это пса, его гуляли как бы от чистого сердца, а потом вероломно заманили за угол, как раз к дверям заведения, где так страшно, что даже не хочется пререкаться с котами в приемной. А уж в самом врачебном кабинете, когда лезут в попу, в пасть, в уши, колют иголками - там уже совсем невмоготу.
Из недр поликлиники вызвали большого медбрата. Он поднял на руки пса и пытался с ним протиснуться в дверь. Но не тут-то было. Этот медбрат даже один с трудом проходит в дверь. А тут, можно сказать, слон с медведем. Он честно пытался и задом, и боком, но вскоре понял, что никак, и поставил пса на землю. Тот сразу лег поперек двери, так что его даже вкатить уже не получится.
Прибежала докторша с печенюшками. Одну дала сразу в рот, другой поманила. Пес вытянул лапу, осторожно вышиб печеньку, подвинул к себе и схрумкал. Потом развалился на спинке и потребовал себя чесать, начиная с передних подмышек.
Песья бабушка встала на коленки и зашептала ему в ухо.
Что она шептала ему? Что без прививок его не возьмут летом в деревню на озеро? И в лес не повезут гулять никогда? Не дадут пищалки, кость и резиновую курицу? Вообще ничего не дадут, выгонят из дому? Не будут чесать и гладить, звать на вкусненькое? Разлюбят навсегда?
Не знаю уж, что там шептала ему бабушка, но пес встал, отряхнулся и поперся в приемную.
zuzl: (gabi)
Почему его звали ? У него Душа не вовремя случилась.
Когда Большое Ослушание вышло, разозлился Отец.  Гроза была на все Небесье, расколотил глиняные формы, для ангелов предназначенные.
Лишь некоторые уцелели.
А тут подвернулся под руку комок дрожащий, ну и сунул его Рассерженый в уцелевшее глиняное тельце. Отвернулся и спать пошел.
Наутро вытащили ангела, отряхнули: вроде как обычный на вид, ну кривой немножко, но не убогий совсем уж. Пустили его. Попрыгал неуверенно, но крыльями замахал. И назвали его Тадиэлем в память о Страшном Дне.
Но детство провел смирное, бесхлопотное, молчаливое. Тень, а не ангел.
Куда такого определять? А ведь надо, Божьи харчи на халяву не жуют, трудиться надо. Такой, куда ни ткни его, сидеть смирно будет, послушно, на самые помои определить можно.
А с другой стороны на помоях строптивости случаются. Как бы не заурсил. Что у него на уме? Сидит, молчит, глаза долу, крыло кривит, прикрывается. А как встрепенется?
Думали, думали, и определили совлагерно.
Там жизнь однообразная, скудная, сиди на заборе, поглядывай, доноси время от времени: вот этот спички заныкал, а вертухай ему зубы выбил. Наказать обоих, одного за ослушание, другого за озлобление.
Сидел Тадиэль на заборе, зацепочки ставил, заносил пофамильно-погрешно...
И возникла у него нечаянно мысль, нетвердая, испуганная, скомканная: а как должно быть? И вообще, есть ли это "должно", чтоб для всех, и для Отца, и для этих, сгорбленных заскорузлых, вонючих ногтей и гнилых зубов, серого тела, слезливых воспоминаний, голодного краденого смеха, чтоб для всех - "что есть истина"?
Всяким словам учили его, смутное их значение ловил он, чувствовал, и теперь хотел найти тут, в жизни Господних Чад, скрипящих по снегу валенками, их ясное подтверждение: истина, любовь, вера, слово....
- Ну с верой, пожалуй, так будет: она обнаруживается, когда страшное случается, - говорил ангелу Тадиэлю сухой старикашка. Затыкал драные валенки скомканой газетой, осторожно затыкал, чтоб передовицу случайно не задеть. Разглаживал на столе листки, портреты усатые в сторону откладывал.
- Вера - это доверие хозяину, вот я есть сейчас, как это: раз и исчезну? Не допустить такого! Кто не допустит - тому и вера. Вот последний зуб отломится и можно в вечную жизнь, там и жевать не надо, - старик путался, повторялся. И рад был поговорить, и усталость брала, давно не думал словами, не случалось.
- Видишь, глупо как получается вера - это доверие будет. Смысла постороннего нет, в себе вера варится. Ведь кому доверие? Себе, но не себе вот этому, твари, а себе, который вместо тебя должен быть, внутри, непуганый, небитый. Вот вера и есть гордыня, несогласие с жизнью. Видишь, еще одно слово нашел - несогласие. Все словами кувыркается. Жизнь любое слово опровергнет.
Не мучайся, Тадиэль, не ищи, сиди себе на заборе, как Отец повелел, доверяйся, Ему виднее...
- Любовь? Разная она, несовместная. У мужика любовь гордая, самолюбованная, у нас у баб иначе будет, - говорила ангелу Тадиэлю серая женщина, теребила непослушные волосы, под платок убирала.
- Любовь, она не видная и словами не напрягает, да и нет ее, вечной. Это в молодости бывает, поколотится внутри и суетой отойдет. И слов для нее не хватает, а скажешь - как обманешь.
Вот орешков налущу, тебе в ладонь насыплю - уже любовь. Не вопрошай, Тадюша, сиди себе на заборе тихонько, раз Отец тебе определил, лишний раз сморгнешь, не заметишь греха из жалости - уже любовь.
- На себя посмотри - вот совершился ты по недоразумению, - говорил Тадиэлю сутулый студент, самокрутку мастерил неслушными битыми пальцами.
- Недоразумение, случайность, оплошность, недогляд - вот причины существующего среди человеков. Что свершилось, то истина и есть.  Вот ты, ангел Тадиэль, и есть осколок истины, случайной, безобъяснительной. Прими себя совершившегося без причин.
Истина - когда и верить не надо, и поделать ничего нельзя, и причин не обозреть. Вот есть и все тут! Безвластное сущее.
Сиди себе на заборе, раз Отец тебе определил, вот в согласии с истиной и скоротаешь свое вечное время без смятения слезами или совестью.
Ну что поделать, пристроился ангел Тадиэль на заборе, привычно крылами накрылся и задремал до рассвета.
Снился ему Райский Сад, теплая Отцова рука на затылке, и шепот: ангелочек мой любимый
zuzl: (gabi)
Девчачье продолжение из жизни ангелицы Серафимы со товарищи
начало здесь:

После уроков ангелица Серафима шепнула ангелице Лизавете:
через ореховые кущи не ходи, там чертенята спрятались, перья щиплют и подолы задирают.
-  Задирают? Зачем? Им не рассказывают на Сотворении Мира, из чего мы состоим и вообще как устроены?
- Они удостовериться хотят, что не обманули, не сокрыли там чего-нибудь тайного, приятного или полезного.
- Мы ж не человеки, чтобы тайное иметь, мы непосредственно Божьей Руки Созданцы.
- Это Фомка у них заводила, дураки какие!
- Черти, что с них возьмешь, - объяснила Лилитка. Она только из кущей явилась, разгоряченная, чертенятам рога обламывала.
- А зачем? Ну увидят, и что?
- Про Гавриила Протырника слыхала? Может они и тут такое устроить хотят?
- В смысле сыновей родить от нас? Отец не позволит, он на этом деле крест поставил! - рассуждала Лизавета, - но мне человековые мысли не понятны: знают ведь, что плохо, и что хорошо тоже знают, и Наказание за это им растолковали, а в Помыслы пускаются....
- Все пускаются, и ты тоже пускаешься, скучно без Помыслов.
- Я?
- А то, вон своих голливудских любимчиков картиночки прячешь. А среди них и плоть обнажившие есть, и в греховных позах, я уже про чертополох не говорю!
Лизавета покраснела.
- Я их отдам, ей Богу отдам, над Африкой разбросаю, над несчастными... Может, наконец, Красота Спасет Мир? Посмотрят они на Майкла Дугласа в серебряной пелерине, на Бреда Питта греческого бога и захлебнутся елейной благодатью, побросают ружья и обниматься побегут...- Лизавета воодушевилась, голос ее окреп, зазвенел колоколом!
- Дура ты, Лизавета, ох, дура, им еда нужна. Пойдем яблок нарвем и на Африку покидаем, - предложила чертовка Лилитка.
- А хорошо ли им будет от яблок? Они ведь краденые? А вдруг вымостим им дорогу в Ад Незаповедным Делом?
- Они и так в Аду. Брось теории, Серафима. Хуже не будет. Пусть пожуют на халяву...
zuzl: (gabi)
У него начался альцхаймер - рановато, в общем.
Но если прошлое учесть - то, может и вовремя. Тяжело старость немощить с воспоминаниями этими.
Какие воспоминания у польского еврея, по молотову-рибентроппу отошедшему к сссру? На площади собраться с вещами. Колонной на вокзал, товарняк - бак с водой, мешок с хлебом - спасибо, кланяемся. Чеченцам или крымским татарам и того не было. Для европейцев поблажка?
В общем, выгрузились в Казахстане - пыль, жара, сухая земля. Ветрено зимой, не укрыться, дует из барачных щелей.
Старые-малые ушли, повально ушли в первую зиму, мерзлую землю киркой долбили, хоть метр вглубь, чтобы не всплывали с паводком.
Еще не знают, какие они счастливые. Не Освенцим, Караганда, слава сталину.
Цыпки, каплю подсолнечного масла оставить, чтобы руки детям помазать. Кошерное? Да какое кошерное? Овес, картошка, картошка, овес, иногда сала шматок. И Б-г не осерчает. Говорят, в городе раввин есть, и книги... не дойти зимой.
В чем завет? Да как всегда - выжить. Мерзлые руки-ноги не отрезать, с голоду не опухнуть, разума не лишиться...
Барух Ата Адонай - всю жизнь говорил отец, и он запомнил...
Эх, жаль, но и хорошее тоже ушло: израильский горячий ветер после промозглой румынской зимы. Ехал с братьями в кибуц на грузовике, песни пел...
Свадьбу играли в апельсиновой роще, сероглазая Шоша - ее фату запутал ветер в листве...Он тянул, дергал легкую ткань, порвал. Она и сердилась, и смеялась.
Отнес в дом свою невесту - каменная комната с узким окном-бойницей под потолком...
Дети - все мальчики...все солдаты, все выжили...
Долгие дни работы, учился вечерами. И Шоша не ложилась, ждала его за шитьем.
Она не любила кибуц, сердилась на женщин, ссорилась с ними. Тогда жизнь была строгая - выдавали белье, занавески. Дети жили в детских комнатах, своего не поцелуешь лишний раз.
Диплом поехали праздновать в Дженин - кофе пить, там самый лучший кофе был, и баклава. Теперь на танке разве поехать.
Закончил университет - хотели уйти жить в город. Но не решились - трое детей, голодно.
Сытая старость. Кошерное? Глупости какие! Бог, Б-г, уже давно нет его...
Гостили в спокойной Европе.
Заехали в Шошин Терезин. Расхрабрились. Не надо было. Она потом месяц не могла жить - лежала, отвернувшись к стене. За руки тянул-поднимал ее.
Нет, теперь только незнакомое, красивое - Барселона, Сицилия, Шоша любила шарфики, он покупал ей в каждой стране...

Розы под окном - подрезать осенью, накрыть, если вдруг снег выпадет..
Надо перед зимой подрезать розовые кусты - это он помнит. Повторяет, ищет ножницы.
Теребит дрожащими пальцами пуговицу на пижаме...Встает, открывает ящики в комоде. Где ножницы? Розы, надо, зимой...
Какая-то женщина хлопочет вокруг, тихо говорит, и голос знакомый. Одевает его, он послушно просовывает руки в свитер...
Барух Ата Адонай...Барух?
zuzl: (gabi)
Девчачье продолжение из жизни ангелицы Серафимы со товарищи
начало здесь:

Ангелице Серафиме, чертовке Лилечке и примкнувшей к ним ангелице Лизавете было скучно.
Ангелицы и уроки сделали, и в кельях убрались, Лилечке же надоело пускать шутихи, а уроки она уже у Лизаветы списала.
Им хотелось шкодить.
- Дьяволица  Наама, - рассказывала Лилечка, - любила космонавтов пугать: привалится к иллюминатору и сиськи показывает.
- Так у нас еще не отросли...
- А мы попы можем показать, а ты еще и хвостом помахать, - расхрабрилась Лизавета.
- Ну это как-то совсем глупо, Лучше слетать к человекам в Голливуд на веселье и рожки красавцам приставлять.
- Дура ты Серафима, там и так все рогатые, не удивишь!
Пока они невинно хихикали, на земле заиграли Фанфары и прервали девичьи мысли.
В Голливуде начался Оскар. Оскар! Вот что нам надо! Слетаем, а там увидим, как лучше.
Прибыли быстро и устроились на крыше. Болтали ногами, кидались градом и завывали ветром.
Но скоро опять стало скучно. Вдруг Лилька заметила за оградой толстую прыщавую девицу и шепнула Серафиме: вот ты говоришь, что Лизавета страшненькая, смотри, у человеков еще хуже бывает.
Девица подпрыгивала, в надежде хоть кого-нибудь сфотографировать на красном ковре, но ее безнадежно оттесняли. В толпе она потеряла туфлю, и не найти уже, и время поджимало: первые звезды уже пошли по красной дорожке. Девица пыхтела, пыталась протиснуться. Но вскоре сдалась, отошла в сторонку  и тихо заплакала.
- Ага, - завопила Лилька, - я нашла чем заняться! Сейчас мы ее в первый ряд запихнем! Устроим несусветную доброту к этим, ну, как вас учат: хромые внидут первыми, и все такое...
- Да ты что, мы ж ее не поднимем, да еще лететь с ней пару хевелей*, не меньше, - засомневалась Серафима.
- С Божьей помощью, - занудела Лизавета, - Отец не оставит нас на праведном пути...
Лилька подлетела к рыдающей девице.
- Ну чего ревешь? Как тебя зовут? В первый ряд хочешь?
- Рэчел. Ой, а вы кто?
- Ангелы, ангелы, ну почти все! Посланы тебе на помощь! Ну-ка, девочки, подхватились, вы за руки, я под попу!
- Ой, а как секьюрити увидит...
- Как увидит, так и развидит, доверься нам!
- Я каждый вечер молюсь: и чтоб похудеть, и чтоб не врать, и за отметки, и чтоб Лея эта вредина растолстела и прыщами покрылась вместо меня, - верещала девица, пока ее волокли над красным ковром.
- Да ты праведница прям, - ржала Лилька, - опрыщавить ненавистную Лею, это по моей части! И опрыщавлю, прям завтра и начну!
- Не смей, Лилечка, лучше я для Рэчел персиковые щечки умолю...
А я ей ума прибавлю, чтоб училась...- гундела свое Лизавета.
- Зануда ты Лизавета, отличниц не любят, на себя посмотри, если б не мы, никто с тобой и не дружил бы...
- А ну, бездельники, славящие праздно, подвиньтесь тут, - взвыла Лилька трубным голосом. Люди испуганно расступились, и девица плюхнулась возле самого ковра, прямо рядом с Аароном Э., скромно ждавшим очереди у журналистов.
- Аарон, яви автограф девочке, - подталкивала его Лилька, - внимай гласу, Аарон, не пугайся, вот тут слева, руку протяни...
Аарон, привыкший к превратностям судьбы в самый неожиданный момент, послушно повернулся и расписался в блокнотике, на котором волшебно появилась его лучшая фотография.
- Кого еще хочешь, говори, - командовала Лилька, - сейчас подведем.
Пока чертовка суетилась с артистами, Ангелицы усмиряли публику: это важная персона, тайная дочь Майкла Дугласа, молчите, а то вас выгонят.
Наконец парад закончился, все прошли в зал, и осмелевшая Рэчел протиснулась с ними.
- Дальше она сама справится, домой пора, - скомандовала Лилька.
- Хоть и дураки человеки в общем-то, но грехи у них бывают приятные, - рассуждала Серафима.
- Дьявол так и говорит: Тщеславие - самый приятный грех! Уж он-то в приятностях понимает, полжизни среди них проводит....
- А я бы хотела человеческой девицей побыть. Хоть немножко. Мне там одна понравилась, платье такое серебряное, как рыбья чешуя, и и в волосах заколка с камешками... Я блестящее люблю, а нам нечего красивенького надеть не позволяется, - привычно ныла Лизавета...
- Вот прямо завтра проникну и платье для нее украду, - решила Серафима и даже удивилась своему искреннему милосердию.
________________
Хевель - библейская мера длины, 28 метров
zuzl: (gabi)
Внезапное продолжение из жизни ангелицы Серафимы со товарищи
начало здесь:
http://zuzlishka.livejournal.com/149419.html
Read more... )
zuzl: (gabi)
Если кто читал про ангела Козулия: у него сподручник был - ангел Бесноватий с опаленными крылами.
Это его история.
Предупреждаю: длинно и печально
Read more... )
zuzl: (gabi)
Украинская крестьянка Парася Коваленко оказалась в Сибири еще до революции.
А во время гражданской войны познакомилась в Красноярске с белочехом Бранимиром Вальжиком и вышла за него замуж.
Отец стоял твердо - фамилию его бусурманскую не брать! И зятя умолял: не губи дочку, нашу фамилию возьми!
Стал Бранимир Вальжик Борисом Коваленко.

Родилась у них дочка, подросла, познакомилась с немцем из ссыльных Петером Келлертом и вышла за него замуж.
Как ни умолял отец зятя взять их фамилию, кобенился зять.
Но недолго, окончил летное училище, и через несколько лет приказали ему за границу летать. И чтоб не позорил советского летчика бусурманской своей фамилией, велели поменять. Стал Петер Келлерт Петром Коваленко.

Родилась у них дочка, выросла, познакомилась с евреем Мишей Куммельманом и вышла за него замуж.
Отцу зять понравился, про фамилию и слова не сказал.
Миша Куммельман захотел в аспирантуру, и решили они с женой на семейном совете, что лучше бусурманскую свою фамилию поменять. И стал он Мишей Коваленко.

Родилась у них дочка, уехали они жить в Америку. Дочка выросла, познакомилась с ирландцем, звали его Эдди Тигоун. Вышла за него замуж.
А семья у ирландца ну такая разбитая-преразбитая, противная-препротивная, что бросил он свою фамилию и стал Эдик Коваленко добровольно.

Дочка у них еще не родилась, но любимые соседи - китайцы, мальчик у них подрастает...
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147160.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147614.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147928.html


Через пару дней подошел небритый.
Не удивился: прохвосты, так и знал, обведут! Ну ладно, впредь умней буду, критерии взвешу.
- Старался, по инструкции работал, - Козулий развел руками.
Небритый развязал мешок.
- Уговор так уговор, обещал тебе праведников, на, держи.
Из мешка вывалились две собачьи души, одна воробьиная и бабки Матрены, ихней кормилицы.
- Иди на ручки, иди, - причитала Матренина душа, собирая своих напуганных питомцев.
Козулий зачерпнул святой воды, побрызгал на них, завернул в тряпичный узелок и приготовил наверх.
Узелок тихо шебуршился и светился в темноте...

Улетая из Москвы, Козулий уговаривал себя: это полезный опыт, внукам расскажу.
Он так увлекся, что даже забыл: он ведь ангел, у него не будет внуков.
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147160.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147614.html


Через пару дней подкатил небритый.
Прошел мимо Опаленного Ангела, не глядя. Мешок принес, вывалил на пол дюжину вонючих душ. Цыкнул на них - ворчали, копошились, смрадничали.
- Вот, Козулий, тебе первая партия, сегодня супостаты - завтра праведники. Работай, начальство надеется, что по-умному распорядишься доверием. Отряхнул мешок и вышел, дверью хлопнул для острастки.

Козулий перекрестился, надел резиновые перчатки и приступил. Вытащил первую - коричневая, с медной пуговичкой посередке.
- Стой! Не сметь! Я райкомовец райкома райселенцев. Наблюдать за отмывом буду, характеристики представлять. Вот видишь, у меня медная пуговица есть - значит, я начальник. Меня в конце группы отмоешь.
- Построились, убрать культи, равняйсь, по шайкам! - райкомовец заорал на контингент, - господину Козулию салют и перекреститься, не щадя живота. Извините, как по отчеству?
- Козулий Элохимович, но можно просто Козулий.
- Просто - это хорошо. Я даже ласково буду - Козя. Партия эта неровная, провинциальных много, некоторые даже нецелые будут. Нам главное вовремя, к Юрьеву дню поспеть, пройти Чистилище. Все православные, есть пара крещеных татар, и еврей, крещен с младенческих лет, необрезанный, - захихикал райкомовец, - не подозревает даже, что жид.
- Вообще-то нет ни эллина, ни иудея, - начал было Козулий, но райкомовец перебил: у вас нет, а у нас есть, всех помним, кто в каком поколении русский народ обидел.
- Стоять, стоять, я сказал, что валитесь, как голодные, - райкомовец заматерился, забрызгал темной вонючей слюной.
Козулий отвернулся, начал наполнять корыто, плеснул хлорки, жабьего помета, как полагается по инструкции. Подумал, еще хлорки прибавил. Уж очень воняли.
- Шагом, левой, левой, в корыто прыг! - скомандовал райкомовец.
Грешные души толпились, жаловались, что вода горячая, мыло невкусное... Наконец залезли отмокаться.
- Это не Сандуны тебе!
- Все покуражились, теперь ответ держать!
- Ты тут пропагандон не разводи, на нарах имели, и тут будем. Потерпеть надо.
- А чо пугаешь? Бить некуда, зубов неймаю.
- А как Бог есть, ну это... предстанем, а Он нас как есть увидит?
- Что увидит? Что он тебе мент? Под ребры даст? Ты вечный теперь, некого бояться.
- Ну Ад там, черти огнем жгут!
- Ну пожгут, - в голосе проскользнула неуверенность, - а ты у банщика спроси!
- Эй, ты, банщик, поди сюда, спросить есть.
- А ну заткнись, гнидящий, - заорал райкомовец, - он тебе не банщик, он ангел, Козулий Элохимович.
Души заржали.
- Как ты сказал его зовут? Это ж каких-таких народов будете, Элохимович?
Райкомовец плеснул кипятком: молчать, суки! Молчать перед ангелом.
Козулий взмахнул крылами. Души умолкли. Зеленая жгучая совесть охолонула ужасом. На минуту. Отдышались.
- Начальник, не серчай, мы тут подневольные.
- Ишь, ангел, настоящий.
Некоторые вытягивались посмотреть, другие в страхе сворачивались, в жижу зарывались.
Райкомовец присел на подоконник: Козя, милый, ну как вот с таким народом в Рай? Наверху хорошо, внизу плохо. Низы не хотят, но и верхи ведь не хотят. И все не могут! Железной рукой их в Рай, как велено. Но что-то сомнения у меня, - райкомовец понизил голос, медную пуговицу затеребил.
- Вот я начинал простым бухгалтером, таскал мирно понемногу. А свобода настала, и что? Пятерых сам задушил, пару-тройку приказал. Эх, нехороша свобода получилась. И меня вот тоже пришили, домой шел, с подарками, детишкам нес. Вот, смотри, - три пули получил! Народ, свободу ему подавай! воруют ведь, или пьют! А у вас там и красть нечего. И пить, наверно, нечего. И что я ввязался, зачем, в долю вошел. Нужна мне такая доля?
- У Вас вообще-то другая доля намечается - бездноватая, - Козулий хотел помягче. А то вон как убивается, что ему в Раю скучать.
- Бездноватая, бесноватая, один черт, беспокойствие сплошное. Ну ладно, пора и мне нырять. А ну двинься, райселянцы, - прикрикнул райкомовец и плюхнулся в корыто.

Козулий слил первую жижу, стал ополаскивать из шланга. Клиенты повизгивали, жмурились.
Наконец он решился посмотреть. На дне корыта мятыми комками сидела дюжина серых пятнистых душ. Смотрели испуганно. Не верили, что вот с ангелом встретятся. Настоящим, светлым, в клеенчатом длинном фартуке, в резиновых перчатках по локоть, золотые ангельские кудри подвязаны платком. Печальноглазый, капли пота на лбу блестят.
Козулия охватила жалость - негодные, рваные, какие-то безнадежные... Хоть железной щеткой дери их, хоть ножом скобли...По инструкции посыпал дустом и залил святой водой. Зашипело, поднялся пар.
Козулий заметил время - на десять минут процедура. Вышел за дверь на воздух.

По Москве шел дождь, веселый, барабанистый, легкий. Ангел снял платок, подставил лицо, крылья, запрыгал радостно. Блестели крыши, журчала вода ручейками, в лужу налетели птицы, барахтались, скворчали.
Козулий подышал еще, отер лицо и пошел назад. Скрипнул тяжелой дверью, обитой заплатанным коричневым дермантином. Зашаркал по грязному полу, по разбитым плиткам. Заглянул в корыто и поразился.
Ничего-никого не осталось там, ни крупиночки, ни душиночки. Только медная пуговица на дне блестит. Удивленный Козулий провел рукой по дну - ничего. Заглянул под стол, по углам, куда делись? Не первый год работает, привык к разнообразию грешников. Скукоживались - да, такое бывало, осыпались, пухли, белели, вонью пузырились. Но чтоб исчезли?
Позвал Бесноватия: может, наказанием себе не вижу их?
Но и Бесноватий не узрел ни души. Правда, не удивился: обратно в жизнь отправились, на мщение какое, или разбой.
Козулий заволновался: скоро небритый подойдет, что скажу?
- А так и скажи - не послушались, повыскакивали из Отмывальни и в бега ударились. Так на них святая вода действует, непокаятельно. Наоборот, можно сказать, подстрекает к грешнодействию. Он понять должен, он среди них живет, повадки знает. Да и сам такой, наверно, русский Агасфер.
Бесноватий обнял растерянного ангела.
- Не для тебя это место, Козулий, ты чувствительный, на милосердие падкий, ясности алкаешь. Попросись куда-нибудь в Индию. Там тебе спокойней будет, сидишь, колесо вертишь...
- А ты сам что не переходишь, Бесноватий?
- А мне тут место, неверующий я, сам видишь.

(окончание следует)
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html

Как-то раз подошли к воротам двое.
Один небритый с толстой красной шеей, второй вкрадчивый, аккуратный затылок и очки с золотом. Сунули пропуск: от Самого.
Бесноватий повертел в руках, записал просителей, пропустил.

Козулий вышел к ним сердито: что надо?
- Старшой есть кто?
- Бывает, но сейчас нет.
Козулий уже усвоил здешнюю манеру. Кто спрашивает - тот козявка. И показать надо. Внутренне он робел, стеснялся, от этого выходило еще более нагло и даже устрашающе.
Но гости не испугались, разве что перемигнулись: какую тактику с заносчивым сопляком избрать? Сразу крылья пообрывать или дать покуражиться?
Гладкий визитку сунул: Полугнидов Илья Никитич. Распорядитель. Начал вкрадчиво.
- У нас в России, если не знаете еще, теперь частная инициатива и капитализм назрел, - он говорил медленно, значительно, подбирая слова, - в каждом учреждении, как говорят в народе, должен быть навар, прибыль то есть, дополнительная стоимость, от продукта приобретенная.
Небритый перебил его: в общем так, мы тебе приносим своих, ты их обмываешь до кондиции, ну чтоб наверх сразу. Тридцать процентов твои. И крышуем - документы даем, помои сливаем.
Козулий удивился: а зачем вам? Почему важно, куда душа путь держит? Она ведь уже не с вами? Помочь не может.
- Мы русские люди духовные, нам светоч нужен, кумир во имя. Мертвый именно, чтоб порочащего не натворил. И таких много надо, вождей, героев. Нельзя разочаровывать народ, он теряется без вождей, - терпеливо бубнил Полугнидов.
- У нашего народа душа в виде сапога. Самим топтаться - никакой пользы, только пыль поднимать. А с вождем - другое дело, эх, топнем! На весь мир топнем,- воодушевился небритый, кулаком замахал.
Козулий удивился: я вот слышал, что народ у вас богосмиренный, покаянию время отводит.
- Отводит, как же. На то у нас православные праздники, отворяем душу. Постимся, на кладбище плачем, иконы лобзаем, не без того.
- Но знаете ли, Козулий, - продолжил мысль Полугнидов, - сладость покаяния хороша индивидуально, так сказать, вот Достоевский писатель у нас был, как понял, как чувствовал, всю русскую душу до последней зажимочки! Убил индивидуально - покаялся индивидуально.
Бывают у нас упущения и покаяния. Главное не перепутать и вовремя пресечь оба явления, которые у каждого гражданина случаются...
Массово виноватить - нет, это не для нас, эдак мы потеряемся и растворимся, как древние вавилонцы.
Нам важно, чтоб знамя на ветру полоскалось, сияние впереди. Построимся и пойдем, твердым шагом. Или побежим, поползем, если надо будет! Но вперед.
Мы русский народ - светоч всего человечества. У нас сложился Образ вожделенный, ему следуем. Отклоняемся мало и недолго.
Козулий отнекивался, на протокол нажимал. Полугнидов кивнул небритому.
- Ты смотри, какой крутой! Паленого видишь? Небокрыл, как летал, как летал, а теперь курицей скачет. Сам спалишься или помочь, у меня бензина полный бак!
- Это он сам себе сделал, от taedium vitae, а люди нам навредить не могут.
- Могут, такой тедиум тебе устроим тут, не выше пятого круга полоскаться будешь. Узнаешь, как по СибирЯм нашим мотать, - ухмыльнулся небритый.
Полугнидов стоял рядом, аккуратную бородку пощипывал: соглашайтесь, ангел Козулий, хотя бы для практики, из любопытства. Ведь не убийцей и клеветником предлагаем. Даже наоборот, облегчение вашим инстанциям будет. Поощрения будут преждевременно убиенными праведниками, которых не жалко: типа Добрый Дворник Кузьмич или Детский Врач Иван Сидорович Из Купавны, простолюдины, которые национальной гордости или идеи не имут. Их отмывать не надо, производительность труда повышается, расход мыла уменьшим, зеленый процесс, экологический.
Небритый оживился, видя, что Козулий раздумывает.
- Мы грешников своих привезем. Все сами. Вы лишнего не запачкаетесь, Козулий, противогазами обеспечим, у нас все схвачено.
- Я все же не понял, зачем вам столько безнадежных в Рай протискивать?
- Видите ли, Козулий, у России, как известно, свой путь, и понятия про Рай и Ад у нас свои, национальные. Это как бы лента Мебиуса - кольцо такое, на вид две стороны, а на самом деле одна, соборность Рая и Ада неразделимая. Теоретически-то ясно, а как практически Рай грешниками населить? Через отмывание. Грешники - это наши деньги в Раю, отмыли - вот и стали настоящие, райские. В обшем, соглашайтесь, Козулий, пару деньков даем на привыкание к мысли.
А пока сходите к Ильичу, к постижению нашего русского духа полезно. Ознакомьтесь с традициями насчет телесного. Забота у нас такая - периодически обмывать его, отбеливать. Отмыли сухенького - и душа засверкала.
Ну, бывайте, друг мой, смотрите оптимистично. Сколько Россия была, так и будет, и вовеки веков!
Они перекрестились и зашагали к воротам.


(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html

...
- В моргах у нас разделение. Если таджиков-узбеков каких привезут - не трогаем, - инструктировал учетник Кириллий, поглаживая песью голову на ремешке, - вот складай сюда, штабельком, аккуратно. Ихние демоны прилетят, заберут. На зеленую кнопочку нажимаешь - значит исламского вероисповедания душа прибыла, ихние каждую пятницу наведываются теперь.
- Много, ох, много иноверия в Москве, - запричитал Кириллий, - завели иноземное рабство не к добру, падет третий Рим, ох падет...
- С евреями синюю кнопочку нажимаешь, у них Азраил оприходует. Этих немного осталось.
А коммунистического поведения покойничья душа, тем красную кнопочку нажал и жди, сам не трогай. За ними гебешные должны подойти. Если не появятся пару дней, сам приступай апостольским образом.
Будут и неведомые - всегда жди, может придет кто за ними. Не придет - сам ополаскивай.
Глаза закрой и вспомни: ни эллина, ни иудея.

Козулий старался. Обмывал души, как положено, не спешил, но и не копошился лишнего.
Вечерами уходил гулять к реке, сидел на парапете, наблюдал. Город был сияющий, шумный.
Иногда Козулию хотелось примкнуть, погулять в клубах, покататься - тогда он одевался франтовато, крылья привязывал плотно к спине.
Научился свистеть, с девушками целоваться, горланил песни, танцевал - радовался молодости, сиял задором!
И работа уже не казалась занудной, навострился различать быстро, сортировал, кнопочки нажимал, откатывал чужих назначенцам.

На воротах стоял ангел Бесноватий. У него прозвище было - Опалимый: сжег свои крылья после известных событий, стал молчалив и насуплен, отводил взгляд. К живым был брезглив и осторожен. Да будь его воля, он бы и город спалил, да и вообще - прекратил бы этих человеков.
- Сначала людей заводить надо, сначала, этих уже не исправишь, не наставишь ни на какой путь, шатаются беспрепятственно туда-сюда, нет у них меры ни согласию, ни драке, на себя не оборачиваются, стыдом не рдеют, покаяние у них жадное, слезливое, до сердец не проникает. Пропащие, недостойные ни создателя, ни свергателя, - сокрушался Бесноватий в одинокой своей келье за ситцевой занавеской.

Как-то раз подошли к воротам двое...

(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Когда ангел Козулий вырос наконец, кое-как сдал экзамены, получил аттестат, надо было устраиваться на практику в людской жизни.
Опыт в Чистилище у него был большой, предложений немало. Страшновато на земле, особенно когда из занятых мест предлагали, Сомали там, к примеру - сразу отказывался.
Он был чувствительный, жестокостей не переносил, терял смысл жизни и даже в футбол играть не помогало. Даже купаться в Лете. Но Париж не предлагали, потому что отметки у него были неважные.
Пусть хоть и страшно, так чтоб уж весело было, решил Козулий и согласился на три месяца в России.
Предложение было напечатано на блестящей бумаге, гербы, звания, золотая рамочка. Главный их архидиавол Белиалий подписал. Он был страшный, хоть и мал ростом, облезлый череп с желтой гладкой кожей, двуглавый, каждая голова в золотом горшке, когти синеватые.
Козулий читал бумагу и дивился: орден дадут, дачу в Сочи. Смешно, зачем ангелу дача? Да и орден людской ни к чему.

Ангелы рассматривали бумагу, вертели, нюхали.
- Смотри на это провиденчески, - сказал Фофаний, - что судьба тебе ни предложит, все подтверждение отцовского замысла. Я в райском приемнике в Вологде который год сижу. Наблюдаю. Наблюдения над русским народом наводят на размышления, а они всегда полезны.
- Какие размышления? - заволновались младшие. Они нежные, как что новое, так волнуются, трепетают.
- Ну я печальный тип, вы меня знаете, что заранее меланхолии предаваться или пугаться судьбы? Лучше у чертенят спросите, которые регулярно там бывают. Или вот Бальберия позови. Он у них в партии состоять послан.
- В какой? У них теперь много партий.
- Партия собесов называется - реабилитации советских бесов: берии, сталина там, хватает членов. Бальберий с понедельника на пятидневку улетает в Москву. На выходной в Бездну приходит, гитлера зовет и ему пересказывает столичные дела, чтоб лишнего помучить.
У них и без русских новое веяние теперь - Адская Весна называется. После падения берлинской стены требуют денацификации ада, там теперь гдэровских прибыло, судят их... Кипит Бездна, кипит, и днем и ночью...

К вечеру Козулий пошел к чертям послушать. Асмодей улыбался, вздыхал, каждое 31 число его посылали посмотреть, не мягчеет ли государственность. Старался потом Отца не расстраивать.
- Не мягчеет, но и не серчает лишнего, 12 человек побили сильно, 5 поменьше. Старушку мент в лицо ударил, но вроде как осудили его, лишили премии, - монотонно докладывал Асмодей. - Да вы Папаша, не расстраивайтесь, у них и хуже бывало, а так еще поживут-пожуют... одеваться вон лучше стали, колбасы навалом, заграницу на пляжи ездят.
На изобилие черти напирали, успокаивая Козулия - не голодные теперь, веселое место, в пивных чисто, народ в соболях, по улицам в мерседесах ездят, лезгинку пляшут и суши едят на каждом шагу.
А в кабаках у русских, как у нас в круге первом, дерутся, постреливают, но ржут до упаду, как будто ни второго круга нету, ни Бездны под ними... Урожайные места.
В деревнях - одни старушки, эти легонькие душонки, отмываются одним окунанием. Всего-то за ними - ну хлебушка сперла на копеечку, ну редиски, ну невестку отравила, кролика зарезала. Простенькие. Поскучал в деревне, и сразу в Москву, в Москву...
В Москве тоже опасного хватает, народ задиристый, озлобленный. Но хоть весело.
В общем, уговорили...

(продолжение следует)

.

Oct. 2nd, 2013 06:41 pm
zuzl: (gabi)
Когда началась независимость, в Ташкенте засуетились нетитульные.
Евреи уже уехали к тому времени, армяне тоже подразбежались, корейцы не унывали, а вот русские - им тяжело пришлось. С одной стороны - без них никуда, они главные исполнители порядка жизни, учителя, врачи, инженеры и прочие. Много их.
Что бы там ни говорили, но это так.
В советские времена как было? Начальник с узбекской фамилией и соответстветственной зарплатой, а под ним суетится нетитульный.
Ну не всегда, не всегда, всякие случаи бывали, боюсь оклеветать...
Как сейчас - не знаю, но уезжают, что и говорить.

Так вот, в одной семье был такой муж инженер, из тех, кому туго пришлось, и решили наконец, что надо бы перебираться. Договорились. Продали ценное и поехал он в город Новокузнецк, где вроде ждала его хорошая работа. Устроится, а потом семью вызовет.
Через некоторое время перестали от него письма приходить, телефон замолк. Жена засуетилась, позвонила на завод, куда он поехал. А там говорят - уволился, ничего не знаем.
Милиция, иски-розыски, через три года ей дали справку, что свободна.
Еще год прошел, вдруг вечером поворачивается ключ в замке - здравствуйте!
- Сыночек, родненький, вот тебе подарки! Нам надо поговорить, - замямлил муж.
Жена согласна: еще бы, надо поговорить.
Развод ему нужен, у него другая семья в городе Барнауле.
- Сыночка, посмотри фотографию, это твой братик! это твоя сестричка!
Денег привез, иногда еще посылать будет, когда сможет, но тайно.
Не губи - сама подумай, там двое детей!
А не надо было меня отпускать! Нельзя мужика одного пускать, еще мать твоя говорила, а ты не послушала. Если б ты меня любила - не отпустила бы. Тебе только бы деньги, а мужик пусть один, и носки не стираны. Я же молодой еще, вот и приголубили добрые люди...
И так далее, причина за причиной.
- Ну я пошел, поцелуй папу, сыночка.

Но она потом тоже уехала - в Краснодар на завкафедрой в институт. И замуж там вышла.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:
http://zuzlishka.livejournal.com/145604.html


Русские делают дворцы из метро. Мы делают дворцы из льод на праздник. И там гуляет тоже много народ, как метро.
- Мне не нравится Сыктывкар, грубая жизнь. Нет гуманизм. Как в Африка.
Это ты в советское время не жил, дорогой, когда в Сыктывкаре еды не было. Тогда и было как в Африке. А теперь там рай с колбасой!
Они стояли на Воробьевых горах. Вдруг обнял ее.
- Мы стоим тут, обнимаем like молодой Герцен и молодой Огарев - я читал это, - гордо сообщил он.
- Вообще-то они по другому поводу обнимались, - осторожно заметила ошеломленная Онуфриева. Что он думает про них? Любовники, что ли?
-  Я знаю, они из "порыва души"?  И мы из "порыва души"? Вы очень нравийтесь, сударыня Галина.
- Можно "сударыня" не говорить.
- О, спасибо, неудобно слово.
Ха, неудобное! Вспомнила она таракана по-исландски - каккалакки.. У самого язык сломаешь. Она знала английский, вполне говорила по испански, но даже не надеялась выучить этот смешной язык.
Да, как Герцен с Огаревым - вот неожиданность, это ни в каком романе не опишешь. Не поверит никто. Откуда он это взял? Из советского школьного учебника?

Ему нравилась Москва: весело, как в Бангкок.
Показывал свои фотографии: мотосани, птица-тройка, на них - богатырь с богатырятами.
- Надо честно показывать жизнь. Это мертвая жена Агнес.
Фотография, как из прогрессивных журналов, высокая сероглазая женщина обнимает худых африканских детей. Все улыбаются, дети тянут шеи - попасть в кадр.
- Сомали. Сожигали весь госпиталь. Назад семь лет.
А у меня Риммы из-за Эдиков плачут, - устыдилась Онуфриева мирового горя. Что тут скажешь? Вот вроде бы она и знала все про эту проклятую Африку, но было это так далеко.
Хотелось заслониться от подозрений: чуть отойдешь, а там...Вот она увидела это "там", страшную смерть Агнес, пустой вечер без нее, ужин в молчании.
Боялась, что он заплачет. Насмешливая Онуфриева растерялась, что делать, что сказать, как пережить эту минуту и пойти дальше?
Олаф виновато улыбнулся, встал со скамейки: вы знаете все важно про мне теперь. Не боитесь прошло...

В один из дней пригласила домой. Занавесила окна заранее, а то будет на Кремль любоваться и стихи читать:
Москва, люблю тебя, как сын,
Как русский, пламенно и нежно
Русский ужин, пельмени приготовила, пирог с капустой. Ему понравилось. Оказалось, он любит капусту. Его мама выращивала в теплице, и он помогал собирать урожай.
А после ужина у них все-таки случился секс.
И Вася был посрамлен. Даже в свои лучшие годы он был сильно хуже немолодого викинга.
И Онуфриева поняла: как правильно, что она не описывала секс словами! И не надо! Нету таких слов, особенно в русском языке.
- Я думаю, я вас люблю, - удивился Олафюр, - нет, я уверенный! Я вас люблю! Я вас люблю, дорогая сударыня Галина!
Только бы не зареветь, думала Онуфриева. Что это ты, сударыня Галина? Вспомни, как смеялась, когда штурмана Эдика на колени поставила предложение Римме делать.
- Я понимаю, это странное чувство, новое для нас обоих, - он перешел на английский, - может быть, вы привыкнете ко мне, и полюбите меня тоже.  Я буду вам верной опорой. Я обычный человек, из неведомой страны, я понимаю, у меня двое детей, и я ищу жену. Именно жену, спутницу моих дней. Я хочу, чтобы она не пожалела о согласии, была счастлива и довольна. Я не богат, но я зарабатываю хорошие деньги и на путешествия, и на удобную жизнь. У нас гуманная добрая страна, мы хороший народ.
Он разволновался, говорил быстро, как будто боялся, что она прервет его.
Понимаете, если вы согласитесь, будет непросто, у меня двое мальчиков, вам надо будет подружиться с ними!
- Олаф, я подружусь! - Онуфриева обняла его. Господи, что я говорю, я этих мальчиков не знаю совсем! Может, они вообще неуправляемые, в гробу меня видали! И вообще Исландия - опять настойчиво представились карликовые лошадки в снегу.
И что, так всю жизнь по-английски говорить будем? Не осилить нам на старости лет привередливые языки.
Олафюр вдруг уткнулся ей в плечо, как ребенок, немолодой мальчик. Она отважно погладила его лысоватую голову. Остановила коня наскаку. Осталось в избу войти.

Когда Онуфриева проснулась, Олафюр был на кухне, готовил завтрак.
- Мы будем кушать яйцо и жарен хлеб, это нормально? Исландцы и русские имеют направление: пьют водка. Но я не так. Я пью мало, поэтому скучно в Сыктывкар.
Она смотрела на него и нежно удивлялась. Да, у нее на кухне жарил яичницу большой нерусский человек, сосредоточенно раскладывал по тарелкам, резал огурчик, старался красиво и ровно.
И вдруг ей захотелось, чтобы так было каждый день. Как стюардессе Римме, как Ане-тонкой-шейке, каждый день, и не надоест никогда.
Не зря она писала свои романы столько лет. Хихикала, шутила, а вот и сама попалась.

Когда он уехал, она похоронила Васю - закопала его возле Новодевичьего монастыря - спи спокойно, дорогой товарищ! Ты сделал все, что мог, и я буду помнить о тебе с благодарностью!
Онуфриева прилетела в Исландию. Олафюр пригласил ее честно - застать печальную темноту зимы и удивиться весне - самому  милому времени у них.
В аэропорту ее встречали все трое - стояли по линейке с букетами цветов. Как перед училкой первого сентября.
- Халло, эльскам мин гйода, - старательно выговорила она.
Дети поклонились и по очереди поцеловали ей руку.
Она шла за ними уверенно, невестой и всемогущей Фрейей, к своему новому очагу...
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Переписывались пару месяцев.
Каждый день шутили по скайпу, она разглядывала его дом - светлый деревянный дом в два этажа. Большая комната с низким потолком, белые мохнатые ковры на полу. Книжные полки: вот и F.M Dostoevskiy, Solzhenitsyn, учебники русского. Привычно много книг, диски, телевизор на стене. Простая мебель - тюремная Икеа.
Дети показывали национальные пляски во дворе - что-то вроде танца маленьких лебедей с прихлопами. Вокруг вились три собаки, за ними не поспевал совсем маленький белый щенок.
- Это Шарик - имя за ваша русская честь, - гордо заметил Олафюр, - я читал Булгаков на английский языку.
Дети спели для нее "светит месяц".  Потом втроем пели красивую исландскую песню. Со смыслом - она дождется своего рыбака.

- Я хочу поехать в Москва и познакомиться. Я буду жить в отель, не беспокоить.
Онуфриева занервничала: ну ведь так хорошо сейчас, весело, интересно, а вдруг хуже будет? Вдруг не понравится он ей, или она ему? Сказать "нет" нельзя.
Видя, что она в растерянности, он прибавил: когда вы хотите.
- Конечно, приезжайте!
Онуфриева смотрела в темный потолок и не могла заснуть. Ей было страшновато.
Она управлялась в своем придуманном мире чувствительных женщин, но не решалась поменяться ролями ни с одной из них. Не из-за трудностей перед счастьем, нет. Она трусила - у нее нет Глафиры Бельской, которая поведет ее уверенными словами, вырулит ее вовремя без фатальных потерь к победительному финишу.
Так, все, считай, ты пишешь роман про себя! Смотри со стороны: в аэропорту стоит Глафира БельскАя в узком кашемировом пальто с сиреневым шарфом. Маленькие сережки искрятся под темными локонами. Навстречу ей выходит мощный ... Медведь, Бурбон, Лесорубный грубиян! Шумно сопит, размахивает ручищами, ему жарко и хочется пить.
Онуфриева достает из шанелистой сумочки бутылочку сока...
- Вы меня спасли, сударыня Глафира, - гремит басом викинг и бухается перед ней на колени.

На самом деле все было не так: он не сразу узнал ее, потому что потерял линзу. Подслеповато щурился. Поцеловал руку, развернул букетик неведомых исландских цветов.
- Вы совсем красивая! Такие женщины есть в журнал про костюм! - смотрел на нее восторженно.
Она стеснялась толпы, ей казалось, что все смотрят на них и неодобрительно посмеиваются: русская-то немолоденькая, а ведь подцепила иностранца.
Когда выехали из аэропорта, он засмеялся и простодушно сказал: я хочу нравиться вам в жизнь.

Дома она разворачивала подарки: узорчатый свитер, варежки, ожерелье из прозрачных серых камешков. Сушеная трава от простуды и ароматные корешки в пакете. Альбом про Исландию. Стеклянные баночки с едой. Она читала про исландскую традиционную еду с ужасом: гнилая акулятина, бараньи яйца в простокваше, сушеная колючая рыба.Одна из банок оказалась вареньем из мелких ягод.
- Ну и куда ты будешь отступать теперь, если что? - думала Онуфриева, ковыряя пальцем странное варенье.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:

Онуфриева проснулась поздно, потянулась к лаптопу.
О, уже ответ. У него 6 утра, собирается на работу, напишет вечером.
Дорогая сударыня Галина Онуфриева! Любитель классики.

Она с тоской взглянула на книжный шкаф. Громоздились серые облезлые книжки: Достоевский Ф. М., родителями выстраданное полное собрание, двадцать лет не открывала.
В голову полезла канва нового романа: мужик потерялся в Москве, одет странно, напуган, дорогу спрашивает у интеллигентной тетки.
Она говорит: вы мне кого-то напоминаете.
Он: писатель я, властительдум Достоевский Ф. М.
Пожалела его, в дом привела, а он у ней бабушкины канделябры пропил, или нет, в карты проиграл. Эх, забывать стала  нетленное!
Пропойца другой писатель был. Кто же из классиков был пьющий? Вспомнился портрет Мусоргского с красным носом, но то композитор. Неужели русские писатели не пили? Гаршин - но он псих вообще и второстепенный, не считается. Есенин - но он поэт, ему можно.
Вот советские - этих навалом начиная с Фадеева и пионера Гайдара. Алкоголики народные!

Онуфриева спешила, до вечера ей надо было и к зубному успеть, и в редакцию, и на лекцию - она читала американскую литературу второкурсникам.
Позже пришло новое письмо: я обедаю и смотрю в окно. Фотография: пейзаж в стиле "собаки Баскервилей" - угрюмое вересковое болото, одиноко летит большая птица. И стихи скопированы: "заунывный ветер гонит стаю туч на край небес...".
Так, ты вляпалась, Онуфриева. Жди прогноз погоды, через пару часов у них дождь пойдет: я ужинаю, на болоте мокро.
"Уже и поздно и темно
Сердито бился дождь в окно"

Но вечером пришло нормальное письмо. Писал по-английски, только некоторые слова и выражения по-русски, для колорита. Например, "смертельный номер" - про вулкан.
 Описывал природу, родной город Акурейри, про себя: учился в Стокгольме, инженерный факультет. Сдержанно и вежливо: восхищен ее профессией, любит литературу. Русские классики переведены на исландский. Сидят у себя в сугробах в темноте и про идиота читают!
Спрашивал, бывала ли она в Исландии или вообще на севере?
Ездила в Соловки, на байдарках по Карелии: комары заели.
Немного про детей - один любит читать, другой увлекается математикой. Оба играют на пианино. Мелкие веснушчатые зануды!
Что бы она хотела узнать?
Послал ссылку на сайт города. Акурейри - какое нежное слово. Баюкающее.
Никаких "целую тебя всю", как один араб написал... Никаких вольностей на "ты", или давай приеду к тебе в койку.

Она вдруг рассмеялась. Вскочила, затопала по-детски. Надела новые туфли на каблуках и пошла в кухню - кофе заварить.
Так, мудрая кляча Онуфриева, охолонись. Посмотри про городишко - три улицы вдоль и две поперек. И балконов нет, принципиально. Во всей Исландии, а ты любишь на балконе сидеть!
Ну и что? А мы поедем... В Сыктывкар? Ты хочешь в Сыктывкар? И давно ли ты хочешь в Сыктывкар, дорогая? Нет, мы поедем в Бразилию, например, жить.
Ну не знаю, не знаю, мы пока ничего не решили.
Качала ногой, любовалась серой замшевой туфелькой.
Так, отвечаем конкретно, что спрашивал.
Не видела Исландии, была в Хельсинки на Рождество, замерзла страшно, оттого из баров не вылезала.
Детей нет, замужем была давно и недолго.
Интересуюсь всем: вкусным и красивым. Читаю мало, пишу много.
Достоевского уважаю, не напишешь же: терпеть не могу, читала из-под палки.
Подошла к шкафу, открыла том наугад, оказались "Бесы".

Жил на свете таракан
Таракан от детства
И потом попал в стакан
Полный мухоедства

Интересно, как это по-исландски звучит?
Погуглила переводчик:

Hér var kakkalakki
Kakkalakki frá barnæsku
Og ýta síðan á gler
Full muhoedstva

Каккалакки - неторопливый таракан, однако!
Интересно, а исландцам это просто смешно, или страшновато смешно, как мы, русские, у Достоевского привыкли видеть?
Тема диссертации - насколько смешон капитан Лебядкин исландцам?
Олафюр, а какой у вас любимый герой из Достоевского? Капитан Лебядкин с Мышкиным вприсядку?
Захлопнула лаптоп и свернулась клубочком. Романтически засыпала, без Васи
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Несколько раз Онуфриева садилась писать Олафюру и откладывала.
Всегда писала с легкостью - только успевай по клавишам стучать, и английский у нее без труда. А тут что-то не шло. И не то, чтоб она не хотела.
Он располагал к себе - улыбкой, прямотой и застенчивостью при этом.
Подругам она не рассказывала, начнут сразу: он не он, а цыганка с Бессарабии, просто жулик или кавказский аферист из Барнаула.

Вот подумай, Онуфриева, на что ты подписываешься? На пацанят-подростков, на мужика из Тьмутаракани. В стране у них кризис, так может он тебя и не зовет, а сам зовется к тебе. Мать в гробу переворачивается: опять из холодных краев прописку соискающий!
Онуфриева оглядела свою квартиру - одна в таких хоромах, 45 квадратных метров.
 С тех пор, как мать умерла, она редко бывала в ее комнате. Выкинула старье, купила диваны, гостиная вроде как. Но друзья обычно сидели на кухне по старой советской привычке.
Она любила свою комнату, любила сидеть на просторном балконе. Писала обычно, сидя на кровати, широкой, низкой, которую и не застилала никогда. Вот он тут поселится рядом, телевизор будет смотреть, пультом щелкать. А мальцы в бывшей материной. Двухэтажная кровать, два стола, чтоб не дрались. Неее, не захотят так, у него поди у каждого своя комната.

Ох, дорогой мистер Расмуссен! Знаю про ваш кризис. У нас тоже тут несладко, давайте лучше в Париже жить будем.
Но в конце недели вдруг села и внезапно написала. Отправила, не перечитывая, как Татьяна Ларина.
Отвлеклась и остальных посмотреть: серб, скулит по славянскому братству. Учился в России. Сам на имперских обломках и такую же ищет, не пойдет.
Два американца - оба из глубинки, этих пометим на будущее.
Бразилец с русскими корнями. Выглядит, как грузин. Тоже пометим.

- Работать надо, отвлекаешься много, - сказала она себе строго.
Стюардессы были на стороне Риммы, летчики помалкивали, и нашим и вашим. Штурман Эдик бесился: мужики, ну вы ж понимаете, с кем не бывало, чего насупились. Что мне теперь, на всех жениться что ли?
Сидели в гостинице, рейс с утра, не выпьешь, не погуляешь - дождь хлещет.
Пора Эдику с повинной идти. Или нет, после смены пусть кольцо купит и ва-банк. Мужику под сорок,пора  жениться. Пять лет девушку динамил.
- Противный ты, Эдик, противный - в сердцах выпалила Онуфриева, - за тебя, козла, Римму отдаю! Кровиночку мою! Римма, ну зачем ты его любишь? Таких Эдиков гнать метлой. А ты пять лет сохнешь!
Но редакторша стояла на своем: счастье с русским мужиком наконец. Средним, работящим, обеспеченным. С изюминкой - штурман вот, не вошь офисная, не пограничник сибирский.
И не пьющий - профессия не позволяет. И смотрятся вместе хорошо - оба высокие, стройные. На ладно, Римма, получай свое, выстрадала.
Но кольцо пусть купит в Лондоне, и там же предложение сделает. В красивом месте, в парке. А то совсем обидно читать.
- Эдик, решайся, пару страниц еще подумай, родителям позвони, сестре замужней для поддержки.
Послушал по телефону, как сестрины младенцы щебечут, умилился, да? Все, назад пути нет.
Некогда мне с тобой, Эдик, возиться, свою личную жизнь устраивать буду.

Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 23rd, 2017 03:32 am
Powered by Dreamwidth Studios