zuzl: (gabi)
День прошел в беготне, за ужином Онуфриева изучала исландское: читала про сыр, селедку, про бедовый вулкан, который накрыл пеплом всю Исландию.
- Помпеи, как они там выживают! - сокрушалась она, рассматривая серые овечьи тушки.
И про Сыктывкар погуглила.
В голове искрился новый сюжет.
Крепкая русоволосая Евдокия. Вдовая агрономша. Непьющая. Красавица, как Линда Петурсдоттир - мисс мира из Исландии.
Живет в селе возле этого Сыктывкара. Переписывается с Гринписом. Подбивает жителей на протест против вырубки отечественых лесов. Они идут к лесоконторе, впереди Евдокия с вилами. Как в учебнике истории Василиса Кожина против Наполеона.
Волосы выбились из под платка, зипун растегут, разрумянилась, кричит: руки прочь от нашего леса! За ней жители партизанским войском. Все трезвые по случаю.
Навстречу выходит наш викинг. Улыбается: моя твоя не понимай! Разводит руками. Ручищами!!!
Евдокия на минуту теряется, чувствуя некоторую истому. Но мгновенно берет себя в руки: не за тем пришла, Отечество в опасности!
- Хелло, доррогие крисстиане, здарасстуйте, - смущенно приветствует их викинг, не сводя глаз с румяного лица Евдокии.
Онуфриева захихикала: никаких топорщившихся штанов! Только улыбка и восхищение!
Евдокия переходит на английский, который знает с хлеборобных курсов в Америке.
Ду ю андерстенд зет ю ар руининг май кантри? - спрашивает она прерывающимся голосом.
- Ноу, - удивляется викинг.
На вилы сама его поднимет, или селяне зарубят иноземца? Нет, нет, они пойдут с кольями, а она его отобъет. Под юбку спрячет, как в немецком фильме!
Интересно, а если Олафюру рассказать? Будет ржать или обидится? Ну вот как с человеком жить, если смешное не общее?
Жить? Онуфриева, что с тобой? Что ты думаешь про "жить", ты его не видала никогда. Плешивый блондин, деревенский бурбон, медведь, и страна ничуть не великая! Ни Пушкина, ни рощи березовой. Скучная горка камней с гулькин нос, да еще гейзерами скворчит.
Не влюбилась ли ты в фотографию, как девочкой в АленДелона?
Вдовец! Синяя борода?
Почитала про него дальше: жену убили в Африке, делала прививки от ВОЗ.
Так, идейная гуманистка. Своих осирОтила ради тысячи чужих. А эти чужие вырастут, ружье в руки, и опять продолжат свою африканскую беду. Потом подрастут Олафюра детки и тоже в Африку поедут по традиции негров спасать, а там ой... Умная Эльза, иди коньяку выпей!  Господи, как детей назвал: Сигурдюр и Гудмундюр - Тотоша и Кокоша!
Нет, и еще раз нет.
Вот кто там следующий соискатель - испанцев поищу, матадора! Сегодня суп из бычьх хвостов, а завтра вдова.
- Онуфриева, отвлекись, съезди действительно куда-нить, вон к Пушкину в Михайловское.
Онуфриева потушила лампу.
- Вася, старичок мой верный, иди работать!
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:


Онуфриева вглядывалась в фотографии: вообще-то ей не нравились блондины. Она предпочитала брюнетов с голубыми глазами. Все злодеи в ее романах были такие брюнеты. Недостижимые, коварные, разбивающие сердца.
- Но тебе же, Онуфриева, коварный не нужен!
А какой нужен?

Ее бывший недолгий муж, лицо которого она уже и помнила с трудом, был худой невзрачный аспирант, познакомились в университете. Целовался страстно, сопел, цветы носил. Провинциальная галантность.
Когда привела в дом, мать переполошилась: московскую прописку хочет, квартиру оттяпает. Квартира была дедова еще за совзаслуги, огромная, хоть и две комнаты всего. Балкон, высокие окна, вид на Кремль. Не пропишу и все! Стояла насмерть. Родственники увещевали: закуролесит, у нас зять прокурор, вышибем. Не губи дочерни чувства.
Онуфриева тоже стояла насмерть - не пропишешь, уеду с ним в Киров! В школе учительствовать, дрова колоть, воду из колонки таскать. Ишь, напугала.
Мать хваталась за сердце: единственная дочь.
Поженились, жили у него в общаге. Мать приходила к проходной с супом и котлетами, но в дом не звала.
Через много лет, когда умирала от инфаркта, просила прощения: из-за меня, дуры, ты одна осталась...
Онуфриева вышла на балкон, закурила. Кремлевские звезды светились, шумела Москва...
В одном из романов она глумилась над своим разводом: тихоня, стихи читал наизусть, а сам бабу завел в командировке! Лепетал в суде, что обеих любит жить не может. Судья издевался: не мусульманин ли тайно, двух жен захотел. Нет, не мусульманин он Сергей Прохоренко, сердца у него много, на двух баб хватит.
Онуфриева была зла долго, не столько на него, сколько на себя. Не единственная она, ненаглядная, нежные ушки!
Смотрела на себя в зеркало: чем не угодила?

Мужики не иссякали вокруг, но что-то сломалось в ней. Доверие ушло.
Близко никого не подпускала.Так, перепихнулись на курорте, и по домам.
Последние годы вообще не встречалась ни с кем, на Васе отдувалась. А чувств ей в романах хватало. Пусть они отдаются, доверяются, рыдают ночами, Риммы, Иннсергеевны, Ани тонкие шейки.

Рассматривая мужиков на сайтах, она глумилась: петушиные пляски!
Русские не мелочились: у меня воооот такая машина, и мотоцикл в гараже, вилла на Лазурном берегу, а завтра я Нобелевский лауреат буду.
Или зарубежные, северные скромнее: вот имею, но одинок. Скрасить ежедневность надо.
Южные иностранцы хвастали: вооооот имею. Намекали на секс невиданной силы, щедрость и веселье.
Онуфриева вернулась к монитору. Олафюр смотрел честными глазами. Дом, машина, три велосипеда, и ей, наверно, купит. Любит путешествовать, читать, русский учит.
- Небось в Сыктывкаре всех селянок переебал, - подумала Онуфриева. Чего ж ты там не женился, Олафюр?
Аааа, он стихи пишет. Да, только этого не хватало длинными исландскими ночами.
Поет с детьми в церковном хоре, лютеранин, "некоторым образом" - захихикала она.
- Онуфриева, ну что ты так серьезно, честное слово! Будет тебе тема для романа, аванс придет, в Буэнос Айрес поедешь, учителя танго наймешь!

Она решила посмотреть про Исландию. Что за народ там. Ох, они все такие - огромные блондины, как же их отличать-то, все на одно лицо!
А женщины? Обалдеть, на 300 тысяч народу 7 раз мисс мира и прочих! И как я среди них буду?
Она смеялась над собой: рассуждает, как девочка! Вспомнила детство, как старалась ходить прямо, как актриса из соседней квартиры, как французские журналы листала, кривлялась в зеркало капризными ужимками, рыдала над прыщами...
А ты извращенец, Олафюр, любимый писатель у тебя Достоевский Федор Михайлович. Хромоножку бесовскую хочешь?
Нет, Онуфриева, так нельзя, будь проще. В свои 45 ты хоть куда: спортивная с детства, волосы прекрасные, седины и не намечается! Ноги гладкие - никаких вен.
Все на сегодня думать! Ложись спать, завтра с утра напишешь Олафюру, и про детей приятное не забудь сказать.
Спокойной ночи.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:

Онуфриева печалилась: Вася забарахлил.
Хрюкал, дребезжал, разок заглох неуместно.
- Стареешь, дружок, - безжалостно сказала Онуфриева. Но ей было жалко старый вибратор - привыкла к нему, притерлась, прилюбилась.
- Надо тебя на молодого менять, не обижайся! Эх, мужики, только пристроишься, а он уже и ослаб.
Она давно понимала, что надо новый купить, медлила. Любила свои вещи подолгу.
Смотрела в интернетах последние модели. Они ей не нравились - дурацких цветов, с ощетинившимися прибамбасами, громкие. Ну куда такой в дом, бирюзовый пупырчатый! Как огурец насилуешь!
Один пыхтел голосом Сталлоне, другой ворковал Джоржем Клуни. Не хочу чужих мужиков в кровати! - капризничала Онуфриева.
Она любила мыслить глобально, вот продали сто миллионов таких Клуни, и во всех концах света он отдувается! Стоит стон и воркование над всей планетой, аж космонавтам слышно.
Господи, ну что ж ты так смешно нас устроил - ни детям рассказать, ни матери нашептать. И не напишешь весело - не продается в России плотский смех.
Надо серьезно, "любовь - не вздохи на скамейке и не прогулки при луне".
Многоточия нужны, на другие невинные органы отвлекаться вовремя: закатила глаза, закусила губу. А то читательницы оскорбятся а девочки даже испугаются.
- Вот так, Онуфриева, ты раба любви, - сказала она громко, налила коньяку и уткнулась в недописанный роман. Он шел слезливо, скучно. Пора уже было выводить на счастливый финал, но что-то не клеилось.

...Римма, рыжеватая стюардесса еле сдерживала слезы, смену сдам, потом поплачу. Штурман Эдик отводил глаза, виноват, скотина, сам понимал.
Онуфриева, как обычно, начинала прикалываться и ржать. Римма несет ему обед - плюет в курицу с горошком. Или нарочно склонится над ним, чтобы пуговички расстегнулись, он сознание потеряет. И уволят его за профнепригодность. А Римма будет хохотать над ним, понурым, на краю летного поля.
Или Римма откроет дверь и выпрыгнет с парашютом. Или Эдика вытолкнет. Без.
Не, так нельзя, она ответственная, в салоне дети ревут.
Она не выйдет провожать пассажиров, заплаканная, Эдик найдет ее в отсеке (или ну как там у них каптерки стюардесочные называются) за занавесочкой. Встанет на колени прощения просить. А она не простит Эдика и купит вибратора Феликса в Вене!
Ох, как же вы мне надоели, кормилицы мои!

Онуфриева переключилась на сайт знакомств. Богатыри - успешные, улыбчивые, верные до гроба.
Так, Olafur Rassmussen - пшеничные усы, белесые брови над честными серыми глазами.
Фотографии рядком:
Вот он поймал страшную щуку, вот он на велосипеде, вот починяет автомобиль. В ушанке, в шортах, лысоватая грудь, никаких плюшек по бокам, мускулистые ручищи.
"Нэмного говорью русский йазик. Йа инжэнэр, работал в Syktyvkaar. 48 лет".
Лесоповал, значит. Хочет русскую жену. Вдовец с двумя детьми - белесые мальчуганы. Вот они в церковном хоре, вот в школе в форменных пиджачках. Опять со щукой в обнимку. На пианино играют.
Ой ты, господи, Исландия. Темно полгода, холодно, карликовые лошадки, вереск, вулканы и гейзеры.
Да, декабристку хочет, правильно!
- Прости, Вася, - решительно сказала Онуфриева и застучала по клавишам:
Dear Mr Rassmussen,...
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Онуфриева проснулась среди ночи. Ничего не болело, нигде не шумели, вдохновение не зудело.
Кота завести что ли? Вот так проснусь, и он тут, погладить, помурчать с ним...
Да ну, в Париж надо! Давно не была.

Онуфриева вспомнила, как поехала в начале перестройки на первый гонорар.
Сняла квартирку в Маре. Квартирка была смешная, сбитые деревянные ступеньки винтовой лестницы. Лифт - с чемоданом уже не влезть, хорошо, что не толстая. Два окна - как балкончики, герань на решетках. Все махонькое, не то, что у нее в сталинской квартире - в туалете до унитаза идти надо. А тут повернулся - и руки уже помыл, и чайник поставил... Французы дома не живут. Так, ночуют иногда. Им кухни не надо, марафет навел и вниз, в кафе сидеть, по бульварам гулять.
Онуфриева жадно впитывала уличную жизнь. Искусство-литературу знала вдоль и поперек, кино, гастрольные театры - это все знакомо. Статуи на площадях в пол-оборота узнавала.
А вот жизнь - чувства их незнакомы ей. Как живут они, зная, что Париж принадлежит им навсегда, по праву. Не отнимут завтра - с вещами в аэропорт и на родину к хмурому пограничнику.
"Я дитя этого города" - пел голос Брассанса, переливался аккордеон.

Вспоминала, как впервые присела в кафе на улице. Надо ли зайти внутрь сначала? Заявить о себе, показаться официанту? А как не подойдет, не заметит, что сидит здесь невидная тетка деликатной мышью.
Подбежал: бонжур, мадам! Заворковал.
Онуфриева улыбнулась, старательно картавила: фуа гра, фуа гра силь ву пле!
Ногу на ногу, откинулась непринужденно, закурила. Я в Париже! В Париже я, в Париже! - ликовала душа. Хотелось визжать, обнимать прохожих.
Принесли это фуа-гра - сероватый кусок, лимон с краю, стручки какие-то.
Онуфриева пробовала осторожно, держала на языке, смаковала. Вкусно, ха, еще как вкусно!
Теперь луковый суп. Читала, что очень горячий подают. И суп понравился.
Да я лопну, запаниковала она, сколько принесли - огромное блюдо. Как зеленое болото соус, в нем плавают какие-то куски. Незнакомое на вид, непонятное.
От ужаса она забыла, что заказала - рыбу или мясо? Как есть-то? Рыбу нельзя ножом - еще помнила бабушкины заветы. Нож подали, кривой, дурацкий. Поковырялась, вдруг легко подцепила. Очнулась только, когда хлебцем тарелку вылизывала.
Кальва? - осведомился официант. Наконец разглядела его. Худой, лет пятидесяти, усы. Усы - она не любила целоваться с усатыми. Пыталась представить: колется? Или аккуратненько так шевелит ими, щекотит...
Как же смешно - вот сижу тут в Париже, Мопассан-д'Артаньян... Объелась за троих и думаю, как с официантом целоваться! Вот он Париж, что с русской женщиной делает! Бог даст, еще приеду, так и не замечу, кто мне тарелки подает!
Принесли кальвадос - помочь еду переваривать. Изящная низкая рюмка на толстой ножке, подозрительно пахнет тухлым яблоком.
А как не понравится?
- Онуфриева, - сказала она себе, - ты обнаглела. Ну как тебе не понравится? Французы столетиями пьют, им нравится. А ты, совдество на кефире, сомневаешься!
Зря сомневалась - и кальвадос пошел, сглотнулся легонько, сладковатый вкус во рту, теплый, нежный!
Ну вот, теперь и с усами целоваться не страшно!
Онуфриева заплатила, евры - такие шуршащие, новенькие!
Еще посидела, покурила, поглядела на улицу - сновали машины, мотоциклы, а пешком парижане не спешили...

Должны идти в обнимку, целоваться - в детстве она видела документальный фильм про французские песни. Запомнила все детали - до последнего кадра! Как парочки сидели в Люксембургском саду - под зонтиком, целовались, как шансонье колол орехи на кухне и рассуждал, рассуждал. Про угнетение рабочих, про войну. Фильм был черно-белый, оттого еще более романтичный, загадочный. Дождливые парижские крыши, хриплый голос, любовь, любовь...
Помнила, как вышла из кино - светлые слезы полились, как у Пушкина от Грузии, еще в школе учили:
На холмах Грузии лежит ночная мгла...
... Печаль моя светла..
Вспомнила острое обделенное чувство - вот, сижу за забором, не достанется мне увидеть. Постоять, подышать ТАМ. Хоть недолго.
А вот сбылось, когда уже и не мечтала - поехала сама, без партийного подозрения, и денег навалом, и на улиток с паштетом, и на мороженое. И еще бутылку вина купить домой. Свобода! Деньги!

Запоминай, Онуфриева, запоминай детали, пригодятся в романах:
Тут вот оглянулась, тут запахнула пальто, там он коснулся руки, тут взглянул на станции, побежал за поездом, прощальный жест!
С ума сошла - кто купит прощальный жест? Никто! Вон Тургенева из сердца! Там это расстались навсегда, сломались, промолчали лишнего или невинность оскорбили.
Другие времена, сами оскорбим, сами скажем - давай или проваливай! И они взмолятся, просительным жестом унизятся - не покидай, не покидай, люблю, умираю и тд.
Русские красавицы идут, загадочные души, декабристская преданность и гордая невинность. Стелись, европейский муж!

Что-то я пьяная совсем, - одернула себя Онуфриева! Казаки в Париже, миф про "бистро". Господи, сколько глупости за сорок лет набежало.
Втиснулась в лифт, дааа, если так обедать буду, уже завтра не вмещусь!
В квартирке высунулась в окно - светила луна, стучали каблуки по брусчатке. Напротив в окне женщина укачивала младенца. Вдалеке надрывалась полицейская машина.
Париж!
zuzl: (gabi)
Если у вас широкие плечи, а ноги тонкие и короткие, про горб и толстую шею я уже не говорю, а вам надо на работу ходить в очень хорошем костюме, не отчаивайтесь!
Или если все нормально, а денег нет, не отчаивайтесь тоже!
На это есть Гонг-Конгские портные.
Несколько раз в год такой портной приезжает в Нью Йорк, останавливается на Манхеттене в хорошей гостинице (надо знать места), и вы назначаете встречу.
В номере вас встречают два маленьких китайца, посередине стоит стремянка, на столе альбомы: костюмы, рубашки, образцы тканей пощупать.
Один китаец как старый еврей - с сантиметром на шее, другой у компьютера. Вас измеряют. Если Вы длинный, то маленький китаец забирается на стремянку, и оттуда измеряет ваши плечи и шею.
Они советуют, они точно знают для какой работы в какой конторе, какой матерьяльчик и какие лацканы допускаются, чтобы вызвать максимум уважения. Потом на компе вы видите себя, свою некитайскую морду в костюме в заказанных интерьерах: в суде, в прачечной, в гробу, в царской приемной.
Потом вы платите, новому клиенту шьют еще рубашку бесплатно.
Через месяц приходит коробка, с адресом, куда обратиться, если что не так.
На внутреннем кармане пиджака шелком вышиты имя-фамилия.
Как сидит, как сидит! Как влитой на женихе!

(так это даже не реклама. просто так)
zuzl: (gabi)
Опять про писательницу бабских романов Онуфриеву.
Еще есть тут


Писательница бабских романов Онуфриева ехала за город на встречу с читательницами.
Раньше она любила такие посиделки. В районной библиотеке, с чаем-пирогами. Каждая хотела рассказать свою историю: про меня напиши, мой Федя в рот не берет, даже на Пасху тверезый.
Потом, с перестройкой уже открылись другие дали. Русские бабьи жизни стали казаться неперспективными, унылыми, как крепостное право.

Ее книжки хорошо продавались, редакторша требовала встреч с народом, ну она и ехала покорно.
Рядом на сиденье - две коробки, ее последний роман: Глафира БельскАя, "Долгий путь".
Глафира БельскАя - когда редакторша предложила псевдоним, Онуфриева обалдела.
- Так надо, исконно русское, и бывшее дворянское - это сейчас в трендЕ. А то Онуфриева звучит, как вдовий валенок.
Глафира, так Глафира.

Обложка была манящая - дождь, тонкая фигурка на набережной Круазетт, вдали уже маячит роллс-ройс нестарого спортивного спасителя с деньгами...
Дорога оказалась легкая, свободная под вечер, и вскоре она въезжала в ворота свиноводческой фермы, огромной, как угодья маркиза Карабаса.
У ворот - охранники с собаками, один сел с ней в машину, подъехали к самому дворцу.

В небольшом уютном зале уже сидели читательницы. Нарядные, кофточки с люрексом. Отдельно молодые - ножки, джинсовые юбочки...
Молодых мало, сами справятся, без романов.
Онуфриева разглядывала публику: неужели такие вот безнадежные тетки меня читают?
Я своих героинь так одеваю-стараюсь! А тут блестки в обтяжку, одинаковые стрижки в кудельках, красная помада...

Читательницы высказывались, хвалили, мол, слезы радости в конце, и сны потом хорошие снятся.
Но и критиковали, что за бугор смотрит.
- Все у вас, уважаемая писательница, иностранные миллионеры. У нас их сколько, богатых-работящих.
- И все на свободе пока, - хмыкнула Онуфриева.
- Надо любовь к отечеству показать, - тетка выступала решительно, рубила ладонью воздух.
(Эх, тебе бы сапоги-красную-косынку. Маузер в кобуре, вместо Васи в тумбочке. Расстреляла бы меня с удовольствием и книжки сожгла, дурь недоебаная).
Молодежь заорала: не надо наших, Джонни Депа хотим!

Онуфриева предложила: давайте вместе напишем счастливый роман, действие будет происходить здесь, у вас.
Девицы захихикали: про нашего охрана, он чечен, не пьет! Всех переебал...
Стали назначать героев. Девушку выбрали быстро: разведенку с ребенком, мальчиком, или тридцати лет незамужнюю интеллигентных профессий - ветеринар или училка.
Нет, молодых девчонок не будем, они только и смотрят, чтоб свалить подальше. В прошлом году немецкие инженеры на колбасный завод приезжали - наши девки за ними ох, как позорничали.
С мужиком задумались, спорили, ругались, всплакнули. Нищий деревенский учитель не катил. Вообще деревенские профессии не тянули, кроме владельцев: опасно это, амбар сожгут, свиней отравят. Какое тут счастье? Другой жанр лезет, без ментов не обойтись. Приедет следователь из города. Шрам от пули, немногословен. Куртка кожаная, конечно.
- Не надо в деревне, некрасиво, у нас жакузей нету.
- Ничего, не принцессы, в овраге курточку подстелит, - ерничали девицы.
- Сопьется он, следователь твой.
Онуфриева сидела как на иголках, проклинала себя за уступчивость. Сказать бы нет, сама решу, кого с кем. Пожалела их.
Наконец, подписала последнюю книжку.
Стали прощаться. Обнимались, как родные, фотографировались.
Подарили ей розовую фарфоровую свинку с поросятами.

Онуфриева ехала домой, роились мысли.
Молодая свинарка влюбляется в охранника с собакой. Нет, лагерно получается. Надо чисто писать, чтоб никаких аллюзий, даже у образованных.
Молодая свинарка приходит к Самому с идеями доить свиней. Ну как в партком с рационализацией. Онуфриева сердилась, закуривая вторую сигаретку. Лезет совок, лезет!
Ну ладно. Сам проходит мимо. Видит свинарку, которая чешет за ухом свинью. Проникается. чтоб его так чесали, что ли?
От смеха ее подзанесло на обочину.
Не, я так не доеду. Все, никаких свинок на дороге.
Уже в лифте вернулась к сюжету.
После смены Сам подвозит свинарку домой. Она живет с бабушкой. Родители спились, их трактором задавило. Кругом иконки в избе. Чисто. Пес Шарик и кот Тузик.
Или нет, ну ее свинарку, зачем ему свинарка, он теперь по Куршевелям ездит.

Онуфриева наполнила ванну. свечки зажгла, рюмочка с коньяком на банкетке. Размякла.

Вот медсестра Катя. Живет в хрущобе с бабушкой. Все остальные умерли - чтоб не мешали, а бабушка долго не проживет и умрет перед свадьбой. Да, благословит и умрет. Легко и красиво, во сне.
Катя в белой сестринской пижамке, светлые локоны затянуты на затылке ленточкой.
Привозят больного. Предприниматель, имел свиноферму. Мафия сожгла. Страшные сцены пожара и отчаянный хрюк свиней опустим. Он кинулся их спасать. Обгорел.
Лежит таким забинтованным кульком. Катя интересуется: какой он там, под бинтами. Мечтает...
Рядом сидит его верный охранник, тоже пожженый, умеренно забинтованный. Арслан. Нет, опять не русский. Не надо абреков. Пусть Петр будет.
Смотрит на Катю и вздыхает.
Наконец, забинтованый кулек хрипит и умирает. Петр плачет - он как брат был мне! Вместе двадцать свиней вынесли!

Катя его утешает, гладит по голове. На следующий день он поджидает ее с букетом. Рассказывает о перспективах, как он из оставшихся двадцати свиней сделает тыщу. Катя внимает, улыбается, садится к нему в машину. На перекрестке выезжают усатые мафии и расстреливают машину противотанковым снарядом. Катя с Петром улетают на небо, и там у них случается любовь!
Онуфриева посмеивалась, прихлебывала коньяк.
Нет, они уедут в Южную Африку, там разведут свиней и наймут местное племя на охрану. Ах да, нельзя, надо на родине.
Все, решила! В Сибирь поедут. В заброшенный декабристский острог и разведут необыкновенных шерстяных свиней. Их будут стричь, из шерсти валять валенки и вязать рукавицы. К ним будут приезжать из других стран восхищаться русскими загадочными морозными свиньями.
У них родятся дети и будут бегать среди поросят.

Да, так оно и будет, ты, мой ненаглядный, -сказала Онуфриева вибратору Васе и поцеловала его в макушку.
zuzl: (gabi)
Помните про Онуфриеву?
http://zuzlishka.livejournal.com/136952.html

Еще про нее


Писательнице бабских романов Онуфриевой надоел свой вибратор.
- Вась, скучный ты, - говорила она ему, - жужжишь, жужжишь, нет бы слово сказать. Или стакан воды подать усталой женщине. И не потанцуешь с тобой.

Онуфриева решила уйти в реал, выйти в люди. Сегодня прям и пойду! Познакомлюсь.

Но как? Она давно жила одна.
Жизнь ее героинь, такая страстная, взбалмошная, не оставляла ей времени для себя.
Ей казалось иногда, что это она, Онуфриева, целовалась на яхте с греческим капитаном, томно стягивала черные прозрачные чулки, оглашала крымский пляж звенящим смехом и страстными вздохами.
Она уставала от них, сердилась, переживала их неудачи, выдавала замуж, всхлипывая от счастья.

Книжки шли легко,одна за другой. Блестящие обложки - запрокинутая голова, декольте, крепкий стриженый затылок над ней, на заднем плане горы, море или скромная дача.
Последний роман был особенно обидный.
Молодая вдова каскадера впервые получает роль в фильме. Волнуется, поправляет бусики на тонкой шейке. Ей приходит на помощь маститый режиссер. Успех, они едут в Канны. К маститому режиссеру приезжает жена, бьет тоненькую шейку.
Она идет плакать на набережную Круазет. Там в нее влюбляется местный миллионер, еще не старый и спортивный...

А я? Я сама? С этим Васей! - Онуфриева запустила вибратором в книжную полку, где рядком стояли счастливицы. Всех пристроила, а сама бобыляю!
Открыла шкаф. Уныло висели заработанные чужим счастьем платья, под ними громоздились туфли в коробках... Она стала суетиться, выбирать. Наконец, остановилась на синем, с драпировками. Как у Кейт, когда принц привел ее к королеве объявлять о женитьбе.
Накрасилась, понравилась себе и решительно пошла к лифту. Внизу она призадумалась: куда пойти?

В бар? Бывала она в барах. Окинут взглядом, причмокнут, доверительно вполголоса предложат выпить. Потом начнут: я такой-крутой директор, сам себе начальник, сегодня Париж, завтра Дубай...
Я физик ядерщик... Я финансист, я летчик...ни одного инженера-задрипы. Никто не женатый и все ждут роковой любви. У всех квартиры в центре, дачи трехэтажные...
А приглашаться будут к ней. У одного сегодня джакузи чинят, другой ключи от дома забыл...
И говорят, говорят...

Онуфриева стояла у подъезда в нерешительности: куда пойти?
- Дамочка, вы не меня ли ждете? - подкатил нетвердый. Сделал галантный жест, вроде как приглашает, качнулся.
- Пошел вон!
- Уууу, грубая какая, - незлобиво заключил он, - разборчивая, прынца ждет! сама блядь! - и канул в темноту.

Онуфриева еще потопталась,выкурила сигаретку.
Вернулась в подъезд, пришел лифт. Знак мне! - решила она. Значит, не судьба сегодня.
Дома скинула туфли, достала мороженое, налила коньячку.
Уж лучше Вася. Непьющий. Честный. Трудолюбивый. Всего-то надо две батарейки...
zuzl: (gabi)
Пыль летела в зарешеченное узкое окошко подвальной тюрьмы проклятого города Ашхабада. Обволакивала лицо, когда была его очередь подышать у окна, посмотреть на дорогу, на серый тополь, скорчившиеся от жары листья. Их гнал ветер - шуршал, кружил - их затейливое движение напоминало о другой жизни, оставленной там.
Там - его уже давно не было, этого ТАМ.
Он попал сюда в феврале. Из окна по стене стекали струйки дождя. Коричневатые от глины. Подмерзали лужицей на полу. Можно было сковырнуть тонкую слюду замерзшей воды, приставить к глазам - тополь расплывался мутным сиянием, как на картине, которую он видел когда-то в другой жизни. Эта другая жизнь была короткой и страстной: бежал с ружьем, остановился на мгновение, на стене в мерцающей золотой раме картина - край леса, дерево на ветру. Повертеть ледышку - и похоже. Приходило воспоминание, как остановился на секунду перед дрожащим деревом. Хотел потрогать, забрать с собой, запомнить.
Тогда кликнули, рванул дальше победителем. А сейчас? Вот ты ним, с этим размытым деревом через волшебную ледышку. И не бежишь, любуйся сколько хочешь.

Народу в камере было немного. Сменялись смертью. Особенно зимой и в саратон*. Саратон приносил колючий песок. Засыпал горло. Горел в глазах. Он боялся этих дней. Боялся остаться один в камере. Даже страх перед доносчиками уступал, и страх перед допросом, пыткой, битьем. Живой рядом внушал надежду. На что? Что выйдет туда, где пыльное дерево? В тюрьме возникла привычка думать о себе как о постороннем. Как о нем расскажут семье, как напишут родным. Он думал так смиренно, иной раз вдохновенно даже, отчего уходил страх и возникало странное успокоение с миром без себя.

Однако, пролетели и эти дни, и он уже сидел на полу в дощатом вагоне. Дремал под стук колес, укрывался руками от ветра из щелей. Холодно. Тут и саратон вспомнишь благодарно. Сколько ехать? Неплохо бы долго, сидишь тихо, не дергают, не бьют. Голодный? так привык уже. В тюрьме ему снились отчаянные сны, стремительные, старательные - вот он карабкается на стену, за ней должно быть море, пошлые сны узилища во все времена - море.
По дороге в лагерь ему снилась тюрьма. Вонючая солома в камере, склизкие стены зимой. Песок летом, колючий ветер сквозь решетки. Пыльный тополь, собака, спящая в его тени. Он скучал по ней - она приходила иногда к окну, и он делился с ней хлебом. Охранник отгонял ее камнями.
-Ты уходи, уходи, а то побьет опять. Он боялся привыкнуть к ней. И сейчас отгонял ее во сне. Не время для дружбы, окаянный он, погубит. Навсегда окаянный. После приговора он понял, что не выбраться ему. Прощай собака, будь осторожна.

______________
*саратон - горячий ветер из пустыни, другие названия - сирокко, шарав, хамсин
zuzl: (gabi)
Писательница бабских романов Онуфриева догрызала четвертый бублик: описывала родителей ее героини - сорокалетней незамужней бухгалтерши Инны Сергеевны.

Еще страниц двадцать надо было накропать про ее мамашу с венозными ногами, вечный огород на даче, где она копошилась до поздней осени, про ее калоши, цветастые халаты, мамашины квадратные часики, которые перед войной ей подарил дед. Получалась заботливая охающая мать: и давление скачет, и дочь не замужем.

И про отца - ходил по даче в сапогах и пожелтевшей майке, топил баньку, хрустел огурчиком, закусывая третью стопку водки. Онуфриева честно стучала по серым клавишам: про армейские наколки на руке, как он вытирал потный лоб, рубил дрова, икал, ругался матом... Получался пожилой человек, работящий отец неудачливой некрасивой дочери.

Вот и сама Инна Сергеевна - востороносенькая шатенка в крепдешиновых кофточках, острые плечи, стихи, вечные курсы французского, сметанные маски на лицо, красные босоножки в смелый день.
За ней ухаживал поселковый милиционер Артем. Встречал на станции, козырял.

Онуфриева заварила кофе, грела о кружку озябшие руки.
По плану Артем затащит Инну в дачную баньку на колючие березовые веники.
Какие веники, дура? - Онуфриева хлопнула себя по лбу. Еще про милицейские сапоги давай! Ну прям как будто перестройки не было.
Онуфриева не хотела так, она хотела красиво - чтоб если дача, то полковничья, с удобствами. Мамаша крашеная блондинка с часиками от деда - трофейные с войны, и сервиз немецкий впридачу.

Ну и вообще - какая бухгалтерша? Пусть кандидат наук, Инесса, переводчица с какого-нибудь редкого языка - корейского, например. Да, в очках, но у нее прекрасные густые волосы, которые рассыпятся по плечам, когда она откинется в объятиях начинающего бизнесмена Алексея, военного в отставке.

Онуфриева засмеялась - откинется! Перекинется! В голову полезли похабности, нет, это "пикантности" - стеснительные похабности. Пикантности у образованной полковничьей дочки. Похабности у бухгалтерши в дачной баньке.
У бухгалтерши милиционер по-простому: чиркнул застежкой лифчика.
А бизнесмен Леша как? Зубами драл? - хихикнула Онуфриева.
Нет, это не по жанру, надо романтику блюсти, до трусов не доводить.
Раньше как было бы: только подразделись, в дверь постучали: соседи, родители, слесаря вызывали? А сейчас мобильник тренькает...
"У меня зазвонил телефон! Кто говорит? Слон".
Онуфриева смеялась в голос. Нет, никаких Иннсергеевных! Никаких Инесс на сегодня. Хватит!
Допила кофе, вынула из тумбочки вибратор и полезла под одеяло.
zuzl: (gabi)
...Он за Польшей не был - стояли под Варшавой, ждали, пока восстание* немцы стопчут. Дождались.
Read more... )
zuzl: (gabi)
...Он приготовил подарок прокурорской внучке - несколько вечеров сплетал из осоки лодочку. К ней - барашков.
Плести его научил один старик на базаре. Он продавал игрушки. Так ловко полосовал узком ножиком осоку, она завивалась по краям. Быстрыми движениями скручивал, связывал, палочки обматывал травой - и вот, барашек, кудрявая шерсть, деревянные копытца.
Старик был неразговорчив, напевал под нос на чужом языке. С ним было удобно и легко. Иван быстро осваивал нехитрое ремесло.
К старику приходила женщина, приносила еду. Делились. Иногда, перед праздниками, игрушки хорошо продавались, старик давал ему денег.
Он отважился спросить, как попал сюда? Старик оказался евреем из Польши. Выселенец. Молился на Сталина - не пригнал бы, сгорели бы все. Вот так с внучкой на руках в тридцать девятом году отправился. Где пешком гнали, где в товарняке. Внучка выросла уже, вот приносит ему кошерное поесть.
- Как же вот на Сталина молитесь, а на Кашгарке погром? В Москве врачей берут, в Ленинграде.
- Молодой человек, вокруг еврея нету верности. Вчера спас, сегодня стряс. А промежду пожили немножко - уже хорошо.
zuzl: (Default)
Я скромная безродная провинциалка среди новых Вандербильдих От Кутюров и других, знающих, как правильно драпировать тела, всученные нам безжалостной природой или равнодушным богом.
Но я тоже скромно выскажусь по поводу мод в европейских столицах Лондоне и Берлине! Без советов и порицаний.
Только "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет".

Говорю сразу - имела задание от Петры насчет дам за сорок в Лондоне. Как бы публичный отчет.

Отсекаю сразу туристов: меха и голый пупок в любую погоду одновременно,
слоны в футболках до колен с гигантским золотым "92" на спине и в кепке козырьком назад,
заводные человечки в серых костюмчиках,
кожанки и стоптаные чувяки, вечная цигарка на губе,
хихикающие куколки в оборочках,
и тд.

Отсекаю сразу некоторых местных: острые каблучищи, раскатанные губищи, русалочьи волосья, ползадницы наружу, чулки в сеточку, бретельки там и тут, грудь - шаром покати в прямом смысле. Правильно, русские.
Вылезает из Ламборгини и томно так: ну Федяаааа, ну я на минуткууууу". Федя-убил-медведя привычно куксится: ну давай, ну скорей...И не смейте думать, что Федя в кожанке и трениках с лампасами! Нет, Федя от Армани. Перстень выпускника Оксфорда, часы килограммовые. А пахнут как все, включая Ламборгини - как в раю во время урожая персиков!

Отсекаю еще местных: шелковые коконы в золотых шлепках при мужиках в ночных рубашках и подштанниках. С бубенцами на везде. Оба. Пахнут экзотически - мокрым тропическим лесом с корицей. Сияют в темноте.

Отсекаю еще других местных: привидения в виде черных ходячих пирамидок в никабах. Отстегнула никабный хобот покурить и кофе отхлебнуть, опять пристегнула и вперед. Из нечерного на ней - золотые кеды и сумка. Ну и белье, надо полагать от тех же Армани. И запах от них же - приятный. Больше ничего не скажу, судьба Салмана Рушди на виду!
Хотя уже и православные вдоль дороги с косами стоят...

Так вот Обычные Лондонские Леди.
Никаких трикотажных маек. Кофточки - крепдешиновые нежных цветов, кофточки моего детства. Наглаженные тщательно.
Легкие шелковые шарфики и платочки. Никаких метровых портянок-полотенец с кистями.
Туфельки без каблуков вообще! Не балетки тупорылые, a туфельки, остроносые, там пряжечка, тут бантик!
Никаких намеков задниц, что сейчас вот повернется намеренно-нечаянно, и вылезет она! Длина юбок - середина колена - изящного колена в серых прозрачных чулках или без. Если длинные юбки - то не топтать и не цыганить ими!
Пиджаки - маленькие, острые плечики.
Идет вся такая узкая, с аккуратной головой или в легкой шляпке.
Брюки встречаются редко. Тайцы? какие тайцы, не знаем никаких тайцев!
Браслеты, браслеты и еще раз браслеты! И не звенеть, как пожарная машина.
Сумки - средних размеров! Никаких натруженных чемоданов через плечо.
Цвета бледные. Нет контрастам. Бежевый, розовый и еще раз бежевый. Это старушки озоруют малиновыми причесонами и даже каблучками - на три сантиметра отважились приподняться.
При них - джентлемены. Итальянское влияние - лорд в красных штанах, но пиджак классический. В клетку. Плащ, если что, нет курткам. Ботинки шнурковыя! Никаких маек - рубашки! Даже сиреневые! Глаженые. Легкий шарф. Покуривают, но не настырно. Небритостей нарочно не видела. Гладкие все и пахнут хорошо, несмотря на курёж.
В общем, как жили при Черчилле, так и будут жить! Как пили чай в пять часов - так и будут. И это чувствуется! Да! Чай в пять часов не отменят никогда! И на нем все будут одеты соответственно скатертям и в белье узором под под чайные ложечки.

Про Берлин никто не спрашивал даже, но я скажу.
Берлин - это другая жизнь. Главная цель немцев - женщины/мужчины - спрятаться от налета. Камуфляж - серый холщовый мешок, серая портянка на шее намотана, ботинки коричневые знакомо-историческо-военные. Не будем уточнять какого времени. Табу. Милостиво уважаем.
Волосы подстрижены: недлинно, коротко или короче.
Серые штаны надел/надела, гутен морген, сигаретку в зубы и на велосипед. Человеки принципиально бесполые, разницу возможно увидеть, когда кто-нибудь беременный. Но и ошибиться легко - может, мужик пиво любит.
Никабов нет - платки на мусульманках тоже камуфляжные. Русских блядей не видно - русские трудовые немочки. В сером.
Неуверенно им между прошлым и будущим. Вот и одеваются скромно.

Спасибо за внимание.
zuzl: (Default)
Все, как в Лондон приедут пожить или погулять - ликуют! Ах, Лондон, как оно там! Да! Там так, ликовать, пока кошелек не опустел. А потом можно и просто ликовать.
Такой, понимаете ли, там непрерывный гордый дух, к Олимпиаде еще и и вдохновительный совсем. Да, гуляла, рот раскрымши! Ликовала! Империя - ни дать, ни взять! Все головы склоняют так или иначе. Не оскудела, кудахчу восхищенно.

Но вы же меня знаете, порочащего летописца.
Ну в общем, дайте-ка я обосру Лондон:

Там не соблюдают права человеков.
Непреложное человеческое право на сортир.

Не в советском смысле - терпи на пути к коммунизму и все тут. Советский человек не писокакает.
Нет, не терпи, вернее терпи, но не везде.
Зашел покушать в забегаловку - а там нет сортира. Нет ВООБЩЕ. Работники бедными родственниками бегают куда-то по договоренности, а ты, клиент, не смей, нет у тебя заветного ключика.
На вокзале и окультуренной природе не терпи - деньги давай!
На вокзале! А ты может последний грошик на билет отдал! Нет, давай тридцать пенсов наперед. Дураки, надо бы за результат брать, по весу и объему!
Ну там, конечно, чисто, в унитазах - хоть младенцев купай.
Завидели родной Макдональдс. A там пожалте - наша Америка, да хоть не ешь нашего пирожка, но писай вдоволь на халяву! Колонизаторше назло!

Так что правь, Британия, морями, подавись тридцатью пенсами за сортир!
Слава Макдональдсу и Аmerica, sweet land of liberty, of thee I sing!



а щас фотографии, нет не сортиров, красот! Мужние, как всегда.

Read more... )Read more... )


zuzl: (Default)
Козел Френк глючит! не обессудьте за вид
Так вот я побывала в городе Берлине.
Было такое чувство, как в Афинах, в Риме так же, и в Иерусалиме - разрывность прошлого.
Легионеры, Маккавеи и спартанцы, явные, поименные, живые, их присутствие чувствуешь на каждом шагу, а потом - пропасть невнятной неинтересной истории. Ушли, убежали достославные подвигами, а теперь вот вернулись для патриотизма и туризма, хотя тут уже другой мир, другие люди.
И если в Риме они - забава, в Греции - чужестранцы, в Иерусалиме - опора, то в Берлине они - эти воины двух мировых войн, еще живые, еще вчерашние - они нежеланная тень. От нее отворачиваются, бегут, стараясь не встречаться взглядом.
Дворцы с заколоченными окнами, серые громады гестапо, брусчатка, старые вокзалы, кварталы со следами пуль...прошлое нависает гневными крылами.

В Риме древность - долгая, подробная, гордая, вот он, вечный город, любуйтесь! Воды хлебните из фонтана, еще Плиний тут утолялся. Вечерами я подрабатываю у Колизея центурионом.
В Афинах - сейчас не ко времени, кризис, но вот да, где-то тут Тезей, Ахилл, Филипп, у меня внук Ахилл в Олимпийской сборной...
В Иерусалиме - вот она Батшева-Вирсавия на крыше плескалась, а отсюда Давид за ней подглядывал, да, да, на этой крыше, точно. Вот тут ваш Христос ходил, а тут наш Соломон сидел. Вот оно, на следующий год в Иерусалиме, сбылось наконец.
Приветственно машем! Фотографируемся! заслуженно жуем и покупаем открытки.

В Берлине пробежали боком, махнули рукой - там гестапо, тут пересыльный пункт, там Моабит... как будто уже так давно, так давно, что Барбаросса на коне - и тот ближе. .. Вот Гумбольдт, да, Гете, остальные шепотом.
Мы не они, мы другие. Вы же не станете утверждать, что Нерон - вылитый ваш сосед Джузеппе? Вот и мы на этого с усиками не похожи, мы не одной крови, другая нация. Не надо, и вообще надоело уже, я в шестьдесят пятом году родился!!! в шестьдесят пятом, слышите?

Единственно ощутимое прошлое для участия - СТЕНА, Чек Пойнт Чарли.
Индусы продают каски, меховые шапки советских солдат, звездочки, гдэровские кители. Фотографируйтесь с пограничниками, поставьте игрушечный штамп - советская оккупационная зона, американская оккупационная зона - другие не пользуются успехом.
Недавние герои - пытавшиеся прорваться через стену.
Из знакомо мучительного - памятник Холокосту, склад кубов, гуляй среди них, играй в прятки, валяйся на них загорай... сосиски рядом. И пиво.
На туристком пароходике гид шутит про ГДР, Евросоюз, Ангелу Меркель. Опять новая Германия. И слава богу!




Read more... )

.

Sep. 11th, 2012 09:39 am
zuzl: (Default)
Случилось мне удовольствие побывать в Берлине.
Если б не история, могла бы жить там в Югендштиль доме с превеликим удовольствием, на трамвае ездить, на травке валяться, берлинский говор приятен слуху, пиво отменное, народ вежливый, тихая Европа...

Хочу написать про плохое. Памятник Холокосту.

https://www.google.com/search?q=Holocaust+memorial+Berlin&oe=utf-8&aq=t&rls=org.mozilla:en-US:official&client=firefox-a&channel=fflb&um=1&ie=UTF-8&hl=en&tbm=isch&source=og&sa=N&tab=wi&ei=WT5PUJf6OY6_0QHnh4DIBQ&biw=1344&bih=906&sei=cD5PUJOQKufO0QGf4YH4Cg

Идея, может, и ничего была. С пафосом. Наверно, у создателей действительно сердце замирало.

Вместо устрашающего лабиринта получилась детская площадка для пряток и догоняек, лежаки для загорания, сидяки для перекуса.
Пиво пьют, сосиски жуют, бумажки всякие ветром разносит. Дети машинками елозят. Гуртуются семейными фотографиями.

Пока еще не размалевали графитти. На велосипедах промеж камней не гоняют. Средь бела дня не трахаются.
Власти следят, усовестить пытаются сорящих огрызками, вежливо так, без овчарок и прикладов в спину.
А вот хочется! Чтобы жрущего побили.

Вы думаете, на мемориале 9/11 иначе? нет, хихикают, фотографируются стадом, жрут, жрут...

А в Катыньском лесу грибы собирают? или уже дачи понастроили?
Никто в ад не верит уже?
zuzl: (Default)
- Он перед отъездом сюда по гуцульским деревням ездил, золото скупал.
- Да откуда у них золото? Они ж нищие, как церковные мыши.
- От евреев. Когда киевским евреям немцы золотые коронки сняли, они все на поезд погрузили домой отправить. А там то ли поезд под откос упал, то ли гуцулы напали, в общем не доехал тот поезд до Берлина, а гуцулы золото растащили.
Красная армия пришла, когда немцев поперли, ну они и попрятали золото. Ведь как с ним - ни продашь, ни обменяешь, да еще донесут. И пойдет: где золото взял? на оккупированной территории жил. Уж обыщут, да по зубам надают. А то в Сибирь отправят.
В общем, при Хрущове у них еще много оставалось. Они во Львове тайно зубным врачам его продавали...
Так вот когда мы поехали сюда, стали покупать там цЕпочки-бляшечки, ну чтоб тут продать в голодный час... Мы ж не знали, что Америка нас тут накормит-оденет. Hам про гуцулов и рассказали.
- Одни коронки? целый поезд одних коронок? Ну скажешь тоже! Да евреев в Украине не наберется даже на вагон коронок. Даже если все могилки раскопать, и довоенные...да и еврей у нас бедный был, это в Одессе коронок полон рот...
- Ну не знаю, а золота привезли. И немало. У Шультовича квартиру ограбили, так в шкафу под простынями слитками лежало...
-А Цалинская перед отъездом себе и мужу коронки на все зубы напялила, потом тут отдирали.
- Ну и шо, Шультович твой, из-за слитков инсультом парализовало...И кому это золото помогло? ни евреям, ни гуцулам, ни Шультовичу твоему.
- Из-за немцев все, так бы евреи со своими коронками бы жили, курочку жевали. Эх...
zuzl: (Default)
Начинается здесь:
http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html
http://zuzlishka.livejournal.com/117385.html
http://zuzlishka.livejournal.com/117744.html

К тому времени участковый Гриша был в Москве лимитчиком - уже год или больше. 
Когда сработался с Джульбарсом - выхлопотал ему место в общаге в своей комнате.  Гриша называл его мой оперативник, мой напарник. Джульбарс был строгий, шпаков не любил, уважал мундиры и девушек. К дружинникам был снисходителен.
- Ну ты, значит, нам достался, Гольман, не залюбило тебе начальство. Пошли, с оперативником ознакомиться надо - вот, вспомогательный постовой Джульбарс. Не вороти лицо, он дружинник, с нами ходить бут таперь. 
Гольман вытянулся и отдал честь. Джульбарс осклабился.
- Ты это, не шуткуй с ним лишне, он у мене сурезный полномоченный, подрать может.
Дружинники Гришу уважали: он был смелый, с чувством неколебимой правильности, которая вне времени и государственного устройства.

Мой муж отдружинил с Гришей три года - всю аспирантуру.
Больше они не встречались. 

Надюсь, что сложилось у них благополучно. Что Оперативник Джульбарс дожил до пенсии и умер легко. Что Гриша похоронил Его, а не наоборот. 
Надеюсь, Гриша жив-здоров и сидит где нибудь вохром, или бери выше - секьюрити в тишине и спокойствии. Это была его заслуженная мечта.
Что касается аспирантов, то Сафонов нынче немец, Гольман - американец, а Финкельштейн - ничей. Потому что от него осталась одна душа - он умер от инфаркта в жаркий тель-авивский полдень.
zuzl: (Default)
Начало здесь:http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html
Продолжение здесь: http://zuzlishka.livejournal.com/117385.html

Первый труп в жизни или На держурстве возле метро

У метро был совсем дубняк, по очереди грелись в дверях.
- Я, значит, за ним побёг, за нарушителем-то, а калоша у меня склизнула. Ну чо делать - казенных калошев на зиму в одну пару полагатса. Куда ж я без калошев-то? ну и убёг он, - постовой Гриша охотно делился воспоминаниями.
- А ты, дружинник Гольман, только учишься, или работаешь еще?
- Я в институте работаю.
- В институте? вот лимиту отхуячу, комнату получу, прописку....Oхраной к вам пойду. Тебe пропускать буду! Спросят, кто такой, чо докУмент не смотришь? а я скажу, братан мой, дружинник, вместе стояли, значит...Куда прете, гражданин подвупимши? в метро нельзя.
- Да он на ногах, пусти его, замерзнет ведь.
- Эт он щас на ногах, а развезет в тепле? с меня спросют.
- Мужик, ты дойдешь сам?
Тот мычит, размахивает проездным.
- Ты его сопроводи, раз добрый такой, дотащи до поезда. Эх, добряки гражданские... А вы там в институте чо делаете? не тайна?
- Нет, машины разные конструируем.
- Не скушно сидеть-то весь день? я вот из деревни убыл, чтоб не спиться. Все пьют у нас. Ты хоть раз в деревне был?
- Бываем, на картошку в колхоз посылают каждый год.
- Ну да, студентов присылают. Пьют они там. Бестолковые.
- В городе тоже пьют, как видите.
- Да вижу. А где не пьют? Ты вот за границей был? как там?
- Вот Финкельштейн был в Болгарии.
- Ну нет, так сильно не пьют, - пустился в воспоминания Финкельштейн, - там больше кофе или вино, но немного.
- Скушно у вас в городе, дышать нечем, злые все.
- Ну не все, не все, что ж вы так...

Разговор угасал. Все темы перебрали: очереди, водка, звереет народ, племяннику куртку японскую, хоккей, кино про шпиона. Зевнули. Посмотрели на часы: полчасика осталось дружинникам, три часа Грише. И по домам.
Ну вот, не повезло спокойно дотянуть: ругань, женский визг: милиция!
Сафонов рванул на крик.
- Притормози, мож не наш участок, - надеялся Гриша.
Но побежали. В темноте бились мужики.
- Джульбарса бы щас, мигом раскидал!
Финкельштейн привычно сунул очки в карман и стал хватать мужиков за руки.
Гриша приемом положил одного, Гольман с Сафоновым, закаленные в дворовых битвах, умело навалились на других.
- Звучал булат, картечь визжала,
Рука бойцов колоть устала... - балагурил Гольман, прижимая коленом нарушителя.
Подъехал воронок, выскочила подмога. Покидали быстро.
Один остался лежать неподвижно.
Финкельштейн нагнулся над ним.
- Из него ножик торчит. Мертвый, похоже.
Отвернулся. В голове застучало: на пол блюй, на пол блюй, на пол блюй...Запомнил, как отец рассказывал с уроков в анатомичке: Стоять, студент, на пол блюй, куды мне мордой в труп, картину смажешь! Тогда смеялись.
Гриша удостоверился: да, пырнули основательно, сволочи. Прикрыл ему косивший глаз.
- Гражданы, нужны понятые и свидетели, кто видaл?
А никто не видaл. Ну, жались к стенам. Ну, пробегали мимо. Темно ведь и холодно. Нету граждан.
Подлетела скорая.
- Не, ты чо, начальник, я труп не повезу, труповозку жди.
- Дай хоть накрыть человека.
- У меня простыней лишних нет.
- Ну хоть полотенце дай лицо ему покрыть, креста нa тебе нет, - возмутился Гриша.
Cжалился полотенцем, накрыли лицо.
Гольман и Сафонов курили, старались не смотреть.
Когда Гольману было семь лет, он шел из булочной, перед ним упал из окна человек. Обрызгал его кровью и мозгами. И хлеб в авоське обрызгал.
Сафонов привычный - не раз видал поножовщину, и мать на руках умерла.
Финкельштейна трясло. Первый труп в жизни.
Вокруг стала собираться толпа.
Гриша дышал на руки - рапорт писал.
Tруповозкa быстро приехала, близко тут со Склифа.
- У тебе есть глотнуть?
- А то! Обижаешь, начальник, завсегда имею. Помянем покойничка.
Выпили из горлA. Даже Финкельштейн глотнул.
- Ну все, ребяты, идите до хаты, мeне надо обойти тут на часок, и закончу.
- Гриш, давай мы с тобой походим.
- Да неее, идите, тут тихо.
 Аспиранты пошли к метро.
 Гриша шел в темноте. Хрустел калошами по снегу.





zuzl: (Default)
Начало здесь:http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html

Марина или На держурстве в общежитии Университета Дружбы  Народов

- Ну чо, пошли, дружиннички?
- Так, по-перву делу идем в общагу к иностранцам. Сигнал поступил - национальный конфликт, вытнамцы и негры. Ты, Гольман, к вытнамцам иди - пошуткуй с ними, договориться можно. А я к неграм - Макаровым* махать. Ты, Сафонов, поперед мене не лезь, А ты, Финкельштен, вобче позадь стой.
В коридоре воняло. Драка только разгоралась, пока визжали и матерились. Ну и толкались немного.
- Разделясь! - рявкнул Гриша, доставая пистолет.
Вьетнамцы построились, Гольман скользнул к ним - отводить и умиротворять.
Подталкивая негров в кухню, Гриша орал про дружбу народов. Старались не ржать.
- Они в каструлю нассали? Носки у тебе в супе варют? Вас сюда зачем позвали? Дружбу крыпить! Учиться! Вам советский народ почто помогат? Чоб ты тут на братский народ финкой махал? Вот щас докладу, и сгонят тебе в твою Конгу, сволочь.
- А там скушают, - не выдержал Сафонов, - ой скушают, строптивого такого.
Студенты не согласились. Продолжали орать.
С вьетнамского конца уже стихли, Гольман пытался завести их петь Интернационал.
- Ну чо вы гады таки? - не унимался Гpиша. Вон болгарские студенты, сидят как положено, братушкИ навек.
- Индийские тоже, - вставил Финкельштейн. Ему не терпелось поучаствовать.
- Вот, индийские тоже, - Гриша приосанился читать лекцию. А к вам кажну неделю наряд вызыват! На народны деньги!
- Так в чем дело? - наконец догадался спросить Гриша.
- Она к нам сначала должен, мы первый заплатил, а они взял с подъезда.
- Кто?
- Ну она, - замялись вьетнамцы.
- Марина, - выкрикнули с вражеской сторoны.
- Ах Маринаааа, знаю, как же, опять блядю не поделили. Вот чо, рpppазойдись по палатам! Eще раз услышу - домой в Конги! И ты, хошyмин, заткнись. Тебe суда учить позвали, а не блядёв делить. Паразиты!
Гриша махнул Макаровым еще разок.
Вышли на улицу, проматерились и пошагали к метро - не пускать нетрeзвых граждан на станцию.

_________________
*Макаров - тип пистолета

Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 21st, 2017 02:51 am
Powered by Dreamwidth Studios