zuzl: (gabi)
Украинская крестьянка Парася Коваленко оказалась в Сибири еще до революции.
А во время гражданской войны познакомилась в Красноярске с белочехом Бранимиром Вальжиком и вышла за него замуж.
Отец стоял твердо - фамилию его бусурманскую не брать! И зятя умолял: не губи дочку, нашу фамилию возьми!
Стал Бранимир Вальжик Борисом Коваленко.

Родилась у них дочка, подросла, познакомилась с немцем из ссыльных Петером Келлертом и вышла за него замуж.
Как ни умолял отец зятя взять их фамилию, кобенился зять.
Но недолго, окончил летное училище, и через несколько лет приказали ему за границу летать. И чтоб не позорил советского летчика бусурманской своей фамилией, велели поменять. Стал Петер Келлерт Петром Коваленко.

Родилась у них дочка, выросла, познакомилась с евреем Мишей Куммельманом и вышла за него замуж.
Отцу зять понравился, про фамилию и слова не сказал.
Миша Куммельман захотел в аспирантуру, и решили они с женой на семейном совете, что лучше бусурманскую свою фамилию поменять. И стал он Мишей Коваленко.

Родилась у них дочка, уехали они жить в Америку. Дочка выросла, познакомилась с ирландцем, звали его Эдди Тигоун. Вышла за него замуж.
А семья у ирландца ну такая разбитая-преразбитая, противная-препротивная, что бросил он свою фамилию и стал Эдик Коваленко добровольно.

Дочка у них еще не родилась, но любимые соседи - китайцы, мальчик у них подрастает...
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147160.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147614.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147928.html


Через пару дней подошел небритый.
Не удивился: прохвосты, так и знал, обведут! Ну ладно, впредь умней буду, критерии взвешу.
- Старался, по инструкции работал, - Козулий развел руками.
Небритый развязал мешок.
- Уговор так уговор, обещал тебе праведников, на, держи.
Из мешка вывалились две собачьи души, одна воробьиная и бабки Матрены, ихней кормилицы.
- Иди на ручки, иди, - причитала Матренина душа, собирая своих напуганных питомцев.
Козулий зачерпнул святой воды, побрызгал на них, завернул в тряпичный узелок и приготовил наверх.
Узелок тихо шебуршился и светился в темноте...

Улетая из Москвы, Козулий уговаривал себя: это полезный опыт, внукам расскажу.
Он так увлекся, что даже забыл: он ведь ангел, у него не будет внуков.
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147160.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147614.html


Через пару дней подкатил небритый.
Прошел мимо Опаленного Ангела, не глядя. Мешок принес, вывалил на пол дюжину вонючих душ. Цыкнул на них - ворчали, копошились, смрадничали.
- Вот, Козулий, тебе первая партия, сегодня супостаты - завтра праведники. Работай, начальство надеется, что по-умному распорядишься доверием. Отряхнул мешок и вышел, дверью хлопнул для острастки.

Козулий перекрестился, надел резиновые перчатки и приступил. Вытащил первую - коричневая, с медной пуговичкой посередке.
- Стой! Не сметь! Я райкомовец райкома райселенцев. Наблюдать за отмывом буду, характеристики представлять. Вот видишь, у меня медная пуговица есть - значит, я начальник. Меня в конце группы отмоешь.
- Построились, убрать культи, равняйсь, по шайкам! - райкомовец заорал на контингент, - господину Козулию салют и перекреститься, не щадя живота. Извините, как по отчеству?
- Козулий Элохимович, но можно просто Козулий.
- Просто - это хорошо. Я даже ласково буду - Козя. Партия эта неровная, провинциальных много, некоторые даже нецелые будут. Нам главное вовремя, к Юрьеву дню поспеть, пройти Чистилище. Все православные, есть пара крещеных татар, и еврей, крещен с младенческих лет, необрезанный, - захихикал райкомовец, - не подозревает даже, что жид.
- Вообще-то нет ни эллина, ни иудея, - начал было Козулий, но райкомовец перебил: у вас нет, а у нас есть, всех помним, кто в каком поколении русский народ обидел.
- Стоять, стоять, я сказал, что валитесь, как голодные, - райкомовец заматерился, забрызгал темной вонючей слюной.
Козулий отвернулся, начал наполнять корыто, плеснул хлорки, жабьего помета, как полагается по инструкции. Подумал, еще хлорки прибавил. Уж очень воняли.
- Шагом, левой, левой, в корыто прыг! - скомандовал райкомовец.
Грешные души толпились, жаловались, что вода горячая, мыло невкусное... Наконец залезли отмокаться.
- Это не Сандуны тебе!
- Все покуражились, теперь ответ держать!
- Ты тут пропагандон не разводи, на нарах имели, и тут будем. Потерпеть надо.
- А чо пугаешь? Бить некуда, зубов неймаю.
- А как Бог есть, ну это... предстанем, а Он нас как есть увидит?
- Что увидит? Что он тебе мент? Под ребры даст? Ты вечный теперь, некого бояться.
- Ну Ад там, черти огнем жгут!
- Ну пожгут, - в голосе проскользнула неуверенность, - а ты у банщика спроси!
- Эй, ты, банщик, поди сюда, спросить есть.
- А ну заткнись, гнидящий, - заорал райкомовец, - он тебе не банщик, он ангел, Козулий Элохимович.
Души заржали.
- Как ты сказал его зовут? Это ж каких-таких народов будете, Элохимович?
Райкомовец плеснул кипятком: молчать, суки! Молчать перед ангелом.
Козулий взмахнул крылами. Души умолкли. Зеленая жгучая совесть охолонула ужасом. На минуту. Отдышались.
- Начальник, не серчай, мы тут подневольные.
- Ишь, ангел, настоящий.
Некоторые вытягивались посмотреть, другие в страхе сворачивались, в жижу зарывались.
Райкомовец присел на подоконник: Козя, милый, ну как вот с таким народом в Рай? Наверху хорошо, внизу плохо. Низы не хотят, но и верхи ведь не хотят. И все не могут! Железной рукой их в Рай, как велено. Но что-то сомнения у меня, - райкомовец понизил голос, медную пуговицу затеребил.
- Вот я начинал простым бухгалтером, таскал мирно понемногу. А свобода настала, и что? Пятерых сам задушил, пару-тройку приказал. Эх, нехороша свобода получилась. И меня вот тоже пришили, домой шел, с подарками, детишкам нес. Вот, смотри, - три пули получил! Народ, свободу ему подавай! воруют ведь, или пьют! А у вас там и красть нечего. И пить, наверно, нечего. И что я ввязался, зачем, в долю вошел. Нужна мне такая доля?
- У Вас вообще-то другая доля намечается - бездноватая, - Козулий хотел помягче. А то вон как убивается, что ему в Раю скучать.
- Бездноватая, бесноватая, один черт, беспокойствие сплошное. Ну ладно, пора и мне нырять. А ну двинься, райселянцы, - прикрикнул райкомовец и плюхнулся в корыто.

Козулий слил первую жижу, стал ополаскивать из шланга. Клиенты повизгивали, жмурились.
Наконец он решился посмотреть. На дне корыта мятыми комками сидела дюжина серых пятнистых душ. Смотрели испуганно. Не верили, что вот с ангелом встретятся. Настоящим, светлым, в клеенчатом длинном фартуке, в резиновых перчатках по локоть, золотые ангельские кудри подвязаны платком. Печальноглазый, капли пота на лбу блестят.
Козулия охватила жалость - негодные, рваные, какие-то безнадежные... Хоть железной щеткой дери их, хоть ножом скобли...По инструкции посыпал дустом и залил святой водой. Зашипело, поднялся пар.
Козулий заметил время - на десять минут процедура. Вышел за дверь на воздух.

По Москве шел дождь, веселый, барабанистый, легкий. Ангел снял платок, подставил лицо, крылья, запрыгал радостно. Блестели крыши, журчала вода ручейками, в лужу налетели птицы, барахтались, скворчали.
Козулий подышал еще, отер лицо и пошел назад. Скрипнул тяжелой дверью, обитой заплатанным коричневым дермантином. Зашаркал по грязному полу, по разбитым плиткам. Заглянул в корыто и поразился.
Ничего-никого не осталось там, ни крупиночки, ни душиночки. Только медная пуговица на дне блестит. Удивленный Козулий провел рукой по дну - ничего. Заглянул под стол, по углам, куда делись? Не первый год работает, привык к разнообразию грешников. Скукоживались - да, такое бывало, осыпались, пухли, белели, вонью пузырились. Но чтоб исчезли?
Позвал Бесноватия: может, наказанием себе не вижу их?
Но и Бесноватий не узрел ни души. Правда, не удивился: обратно в жизнь отправились, на мщение какое, или разбой.
Козулий заволновался: скоро небритый подойдет, что скажу?
- А так и скажи - не послушались, повыскакивали из Отмывальни и в бега ударились. Так на них святая вода действует, непокаятельно. Наоборот, можно сказать, подстрекает к грешнодействию. Он понять должен, он среди них живет, повадки знает. Да и сам такой, наверно, русский Агасфер.
Бесноватий обнял растерянного ангела.
- Не для тебя это место, Козулий, ты чувствительный, на милосердие падкий, ясности алкаешь. Попросись куда-нибудь в Индию. Там тебе спокойней будет, сидишь, колесо вертишь...
- А ты сам что не переходишь, Бесноватий?
- А мне тут место, неверующий я, сам видишь.

(окончание следует)
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html
http://zuzlishka.livejournal.com/147160.html

Козулий пошел в мавзолей - посмотреть усохший механизм души.
Заметил ее не сразу - оробела перед ангелом, в угол забилась. Но вскоре осмелела, заухала филином: мировой пожар раздуууую!
- Так раздула уже, хватит.
- Не хватит, - усохшая душонка затопала по саркофагу, - давай в прятки играть?
- Как это? Сталина прогнали уже, с кем играешь?
- А к стенке пойдем - я их там тусую. Их там знаешь, сколько! Хватаю сталина, и ворошилову подсовываю. Сзади! А он пугается! Ну что, будешь играть? А то сюда только черти заходят. Гоняют, псы, по местам. Ты ведь незлопамятный?
- Не буду я играть, не положено мне.
- Не положено ему! Ишь какие европейцы стали! Слушай, скучно мне тут, и боязно, устала я. Возьми меня куда-нить.
- Это я не могу, ты земно-народная душа, нам не принадлежишь пока. Как народ решит захоронить, тогда придут за тобой.
- Народ! Кто его спросит! Пугают, что сторожу совесть его и славность, или гордость, что ли. Я уж сама запуталась с ними. Не отпускают, - захныкала душа.
- Не могу, извини, в Рай же не возьмут, будешь в Бездне захлебываться. А тут вон, свободная, проказничаешь.
- Ну ладно, ты уж заходи иногда. Побеседуем.
- Мне нельзя вообще-то к тебе приходить, это я так, полюбопытствовал грешно.
- Ты в России. Все нельзя и все можно. Тут понимать не пытайся. Расстреливать надо, расстреливать, - застучала по саркофагу желтыми пятками, - эх, если б моя тушка не скурвилась, как бы я йоську за пояс заткнул. Расстрелял бы в двадцать втором году еще... Может, сталина заберешь тогда из стенки? Лютует ночами. Даже на живых кидаться пытается, вон караульного в шею укусил!
- Не могу. Не уполномочен, как у вас говорят.
- У нас так не говорят уже. Так и скажи: шестерка я ссыкотная.
- Ну я пойду, душно мне тут.
- Ну давай, может встретимся еще.
Душа уныло присела на ленинский лоб: Эх, Володя, я Володя, не успел с Сашенькой повеситься! А то как бы сейчас вместе...

Козулий вышел на воздух.
Он, привыкший к разному - и к яблочному аромату в райских садах, и к сере на адовых экскурсиях - не мог понять, чем это воняло там, в мавзолее. Кровью пахло, лилейным восхищением, болотным страхом, нетлением? А, понял. Нетлением. Так пахнет человеческая вечность.
Бежать, бежать к реке, на Воробьевы горы. Где носится аромат обещаний молодости, лихой, удивленной, растерянной. Где жизнь кажется безмерной, а смерть - геройской...

(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html
http://zuzlishka.livejournal.com/146833.html

Как-то раз подошли к воротам двое.
Один небритый с толстой красной шеей, второй вкрадчивый, аккуратный затылок и очки с золотом. Сунули пропуск: от Самого.
Бесноватий повертел в руках, записал просителей, пропустил.

Козулий вышел к ним сердито: что надо?
- Старшой есть кто?
- Бывает, но сейчас нет.
Козулий уже усвоил здешнюю манеру. Кто спрашивает - тот козявка. И показать надо. Внутренне он робел, стеснялся, от этого выходило еще более нагло и даже устрашающе.
Но гости не испугались, разве что перемигнулись: какую тактику с заносчивым сопляком избрать? Сразу крылья пообрывать или дать покуражиться?
Гладкий визитку сунул: Полугнидов Илья Никитич. Распорядитель. Начал вкрадчиво.
- У нас в России, если не знаете еще, теперь частная инициатива и капитализм назрел, - он говорил медленно, значительно, подбирая слова, - в каждом учреждении, как говорят в народе, должен быть навар, прибыль то есть, дополнительная стоимость, от продукта приобретенная.
Небритый перебил его: в общем так, мы тебе приносим своих, ты их обмываешь до кондиции, ну чтоб наверх сразу. Тридцать процентов твои. И крышуем - документы даем, помои сливаем.
Козулий удивился: а зачем вам? Почему важно, куда душа путь держит? Она ведь уже не с вами? Помочь не может.
- Мы русские люди духовные, нам светоч нужен, кумир во имя. Мертвый именно, чтоб порочащего не натворил. И таких много надо, вождей, героев. Нельзя разочаровывать народ, он теряется без вождей, - терпеливо бубнил Полугнидов.
- У нашего народа душа в виде сапога. Самим топтаться - никакой пользы, только пыль поднимать. А с вождем - другое дело, эх, топнем! На весь мир топнем,- воодушевился небритый, кулаком замахал.
Козулий удивился: я вот слышал, что народ у вас богосмиренный, покаянию время отводит.
- Отводит, как же. На то у нас православные праздники, отворяем душу. Постимся, на кладбище плачем, иконы лобзаем, не без того.
- Но знаете ли, Козулий, - продолжил мысль Полугнидов, - сладость покаяния хороша индивидуально, так сказать, вот Достоевский писатель у нас был, как понял, как чувствовал, всю русскую душу до последней зажимочки! Убил индивидуально - покаялся индивидуально.
Бывают у нас упущения и покаяния. Главное не перепутать и вовремя пресечь оба явления, которые у каждого гражданина случаются...
Массово виноватить - нет, это не для нас, эдак мы потеряемся и растворимся, как древние вавилонцы.
Нам важно, чтоб знамя на ветру полоскалось, сияние впереди. Построимся и пойдем, твердым шагом. Или побежим, поползем, если надо будет! Но вперед.
Мы русский народ - светоч всего человечества. У нас сложился Образ вожделенный, ему следуем. Отклоняемся мало и недолго.
Козулий отнекивался, на протокол нажимал. Полугнидов кивнул небритому.
- Ты смотри, какой крутой! Паленого видишь? Небокрыл, как летал, как летал, а теперь курицей скачет. Сам спалишься или помочь, у меня бензина полный бак!
- Это он сам себе сделал, от taedium vitae, а люди нам навредить не могут.
- Могут, такой тедиум тебе устроим тут, не выше пятого круга полоскаться будешь. Узнаешь, как по СибирЯм нашим мотать, - ухмыльнулся небритый.
Полугнидов стоял рядом, аккуратную бородку пощипывал: соглашайтесь, ангел Козулий, хотя бы для практики, из любопытства. Ведь не убийцей и клеветником предлагаем. Даже наоборот, облегчение вашим инстанциям будет. Поощрения будут преждевременно убиенными праведниками, которых не жалко: типа Добрый Дворник Кузьмич или Детский Врач Иван Сидорович Из Купавны, простолюдины, которые национальной гордости или идеи не имут. Их отмывать не надо, производительность труда повышается, расход мыла уменьшим, зеленый процесс, экологический.
Небритый оживился, видя, что Козулий раздумывает.
- Мы грешников своих привезем. Все сами. Вы лишнего не запачкаетесь, Козулий, противогазами обеспечим, у нас все схвачено.
- Я все же не понял, зачем вам столько безнадежных в Рай протискивать?
- Видите ли, Козулий, у России, как известно, свой путь, и понятия про Рай и Ад у нас свои, национальные. Это как бы лента Мебиуса - кольцо такое, на вид две стороны, а на самом деле одна, соборность Рая и Ада неразделимая. Теоретически-то ясно, а как практически Рай грешниками населить? Через отмывание. Грешники - это наши деньги в Раю, отмыли - вот и стали настоящие, райские. В обшем, соглашайтесь, Козулий, пару деньков даем на привыкание к мысли.
А пока сходите к Ильичу, к постижению нашего русского духа полезно. Ознакомьтесь с традициями насчет телесного. Забота у нас такая - периодически обмывать его, отбеливать. Отмыли сухенького - и душа засверкала.
Ну, бывайте, друг мой, смотрите оптимистично. Сколько Россия была, так и будет, и вовеки веков!
Они перекрестились и зашагали к воротам.


(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Начало:
http://zuzlishka.livejournal.com/146493.html

...
- В моргах у нас разделение. Если таджиков-узбеков каких привезут - не трогаем, - инструктировал учетник Кириллий, поглаживая песью голову на ремешке, - вот складай сюда, штабельком, аккуратно. Ихние демоны прилетят, заберут. На зеленую кнопочку нажимаешь - значит исламского вероисповедания душа прибыла, ихние каждую пятницу наведываются теперь.
- Много, ох, много иноверия в Москве, - запричитал Кириллий, - завели иноземное рабство не к добру, падет третий Рим, ох падет...
- С евреями синюю кнопочку нажимаешь, у них Азраил оприходует. Этих немного осталось.
А коммунистического поведения покойничья душа, тем красную кнопочку нажал и жди, сам не трогай. За ними гебешные должны подойти. Если не появятся пару дней, сам приступай апостольским образом.
Будут и неведомые - всегда жди, может придет кто за ними. Не придет - сам ополаскивай.
Глаза закрой и вспомни: ни эллина, ни иудея.

Козулий старался. Обмывал души, как положено, не спешил, но и не копошился лишнего.
Вечерами уходил гулять к реке, сидел на парапете, наблюдал. Город был сияющий, шумный.
Иногда Козулию хотелось примкнуть, погулять в клубах, покататься - тогда он одевался франтовато, крылья привязывал плотно к спине.
Научился свистеть, с девушками целоваться, горланил песни, танцевал - радовался молодости, сиял задором!
И работа уже не казалась занудной, навострился различать быстро, сортировал, кнопочки нажимал, откатывал чужих назначенцам.

На воротах стоял ангел Бесноватий. У него прозвище было - Опалимый: сжег свои крылья после известных событий, стал молчалив и насуплен, отводил взгляд. К живым был брезглив и осторожен. Да будь его воля, он бы и город спалил, да и вообще - прекратил бы этих человеков.
- Сначала людей заводить надо, сначала, этих уже не исправишь, не наставишь ни на какой путь, шатаются беспрепятственно туда-сюда, нет у них меры ни согласию, ни драке, на себя не оборачиваются, стыдом не рдеют, покаяние у них жадное, слезливое, до сердец не проникает. Пропащие, недостойные ни создателя, ни свергателя, - сокрушался Бесноватий в одинокой своей келье за ситцевой занавеской.

Как-то раз подошли к воротам двое...

(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Когда ангел Козулий вырос наконец, кое-как сдал экзамены, получил аттестат, надо было устраиваться на практику в людской жизни.
Опыт в Чистилище у него был большой, предложений немало. Страшновато на земле, особенно когда из занятых мест предлагали, Сомали там, к примеру - сразу отказывался.
Он был чувствительный, жестокостей не переносил, терял смысл жизни и даже в футбол играть не помогало. Даже купаться в Лете. Но Париж не предлагали, потому что отметки у него были неважные.
Пусть хоть и страшно, так чтоб уж весело было, решил Козулий и согласился на три месяца в России.
Предложение было напечатано на блестящей бумаге, гербы, звания, золотая рамочка. Главный их архидиавол Белиалий подписал. Он был страшный, хоть и мал ростом, облезлый череп с желтой гладкой кожей, двуглавый, каждая голова в золотом горшке, когти синеватые.
Козулий читал бумагу и дивился: орден дадут, дачу в Сочи. Смешно, зачем ангелу дача? Да и орден людской ни к чему.

Ангелы рассматривали бумагу, вертели, нюхали.
- Смотри на это провиденчески, - сказал Фофаний, - что судьба тебе ни предложит, все подтверждение отцовского замысла. Я в райском приемнике в Вологде который год сижу. Наблюдаю. Наблюдения над русским народом наводят на размышления, а они всегда полезны.
- Какие размышления? - заволновались младшие. Они нежные, как что новое, так волнуются, трепетают.
- Ну я печальный тип, вы меня знаете, что заранее меланхолии предаваться или пугаться судьбы? Лучше у чертенят спросите, которые регулярно там бывают. Или вот Бальберия позови. Он у них в партии состоять послан.
- В какой? У них теперь много партий.
- Партия собесов называется - реабилитации советских бесов: берии, сталина там, хватает членов. Бальберий с понедельника на пятидневку улетает в Москву. На выходной в Бездну приходит, гитлера зовет и ему пересказывает столичные дела, чтоб лишнего помучить.
У них и без русских новое веяние теперь - Адская Весна называется. После падения берлинской стены требуют денацификации ада, там теперь гдэровских прибыло, судят их... Кипит Бездна, кипит, и днем и ночью...

К вечеру Козулий пошел к чертям послушать. Асмодей улыбался, вздыхал, каждое 31 число его посылали посмотреть, не мягчеет ли государственность. Старался потом Отца не расстраивать.
- Не мягчеет, но и не серчает лишнего, 12 человек побили сильно, 5 поменьше. Старушку мент в лицо ударил, но вроде как осудили его, лишили премии, - монотонно докладывал Асмодей. - Да вы Папаша, не расстраивайтесь, у них и хуже бывало, а так еще поживут-пожуют... одеваться вон лучше стали, колбасы навалом, заграницу на пляжи ездят.
На изобилие черти напирали, успокаивая Козулия - не голодные теперь, веселое место, в пивных чисто, народ в соболях, по улицам в мерседесах ездят, лезгинку пляшут и суши едят на каждом шагу.
А в кабаках у русских, как у нас в круге первом, дерутся, постреливают, но ржут до упаду, как будто ни второго круга нету, ни Бездны под ними... Урожайные места.
В деревнях - одни старушки, эти легонькие душонки, отмываются одним окунанием. Всего-то за ними - ну хлебушка сперла на копеечку, ну редиски, ну невестку отравила, кролика зарезала. Простенькие. Поскучал в деревне, и сразу в Москву, в Москву...
В Москве тоже опасного хватает, народ задиристый, озлобленный. Но хоть весело.
В общем, уговорили...

(продолжение следует)
zuzl: (gabi)
Мам, ну зачем ты нам про арабов читаешь? Душа моя это не терпит. Эта арабка Бэла - дура, взяла бы у Печорина ружье, застрелила бы и убежала, а мы ее еще жалеть должны.
Печорин твой - какой же он герой, он преступник!
Почему он честь этой княжны Мери запачкал? не она же к нему на балкон лезла? ну и даже, если лезла? они же христиане, у них равноправие, нет?

Про "Фаталиста": какая преступность у них там была, пьяные по улицам ходили.

Кавказ у руских был раньше, как у нас Хеврон сейчас.

.

Oct. 2nd, 2013 06:41 pm
zuzl: (gabi)
Когда началась независимость, в Ташкенте засуетились нетитульные.
Евреи уже уехали к тому времени, армяне тоже подразбежались, корейцы не унывали, а вот русские - им тяжело пришлось. С одной стороны - без них никуда, они главные исполнители порядка жизни, учителя, врачи, инженеры и прочие. Много их.
Что бы там ни говорили, но это так.
В советские времена как было? Начальник с узбекской фамилией и соответстветственной зарплатой, а под ним суетится нетитульный.
Ну не всегда, не всегда, всякие случаи бывали, боюсь оклеветать...
Как сейчас - не знаю, но уезжают, что и говорить.

Так вот, в одной семье был такой муж инженер, из тех, кому туго пришлось, и решили наконец, что надо бы перебираться. Договорились. Продали ценное и поехал он в город Новокузнецк, где вроде ждала его хорошая работа. Устроится, а потом семью вызовет.
Через некоторое время перестали от него письма приходить, телефон замолк. Жена засуетилась, позвонила на завод, куда он поехал. А там говорят - уволился, ничего не знаем.
Милиция, иски-розыски, через три года ей дали справку, что свободна.
Еще год прошел, вдруг вечером поворачивается ключ в замке - здравствуйте!
- Сыночек, родненький, вот тебе подарки! Нам надо поговорить, - замямлил муж.
Жена согласна: еще бы, надо поговорить.
Развод ему нужен, у него другая семья в городе Барнауле.
- Сыночка, посмотри фотографию, это твой братик! это твоя сестричка!
Денег привез, иногда еще посылать будет, когда сможет, но тайно.
Не губи - сама подумай, там двое детей!
А не надо было меня отпускать! Нельзя мужика одного пускать, еще мать твоя говорила, а ты не послушала. Если б ты меня любила - не отпустила бы. Тебе только бы деньги, а мужик пусть один, и носки не стираны. Я же молодой еще, вот и приголубили добрые люди...
И так далее, причина за причиной.
- Ну я пошел, поцелуй папу, сыночка.

Но она потом тоже уехала - в Краснодар на завкафедрой в институт. И замуж там вышла.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:
http://zuzlishka.livejournal.com/145604.html


Русские делают дворцы из метро. Мы делают дворцы из льод на праздник. И там гуляет тоже много народ, как метро.
- Мне не нравится Сыктывкар, грубая жизнь. Нет гуманизм. Как в Африка.
Это ты в советское время не жил, дорогой, когда в Сыктывкаре еды не было. Тогда и было как в Африке. А теперь там рай с колбасой!
Они стояли на Воробьевых горах. Вдруг обнял ее.
- Мы стоим тут, обнимаем like молодой Герцен и молодой Огарев - я читал это, - гордо сообщил он.
- Вообще-то они по другому поводу обнимались, - осторожно заметила ошеломленная Онуфриева. Что он думает про них? Любовники, что ли?
-  Я знаю, они из "порыва души"?  И мы из "порыва души"? Вы очень нравийтесь, сударыня Галина.
- Можно "сударыня" не говорить.
- О, спасибо, неудобно слово.
Ха, неудобное! Вспомнила она таракана по-исландски - каккалакки.. У самого язык сломаешь. Она знала английский, вполне говорила по испански, но даже не надеялась выучить этот смешной язык.
Да, как Герцен с Огаревым - вот неожиданность, это ни в каком романе не опишешь. Не поверит никто. Откуда он это взял? Из советского школьного учебника?

Ему нравилась Москва: весело, как в Бангкок.
Показывал свои фотографии: мотосани, птица-тройка, на них - богатырь с богатырятами.
- Надо честно показывать жизнь. Это мертвая жена Агнес.
Фотография, как из прогрессивных журналов, высокая сероглазая женщина обнимает худых африканских детей. Все улыбаются, дети тянут шеи - попасть в кадр.
- Сомали. Сожигали весь госпиталь. Назад семь лет.
А у меня Риммы из-за Эдиков плачут, - устыдилась Онуфриева мирового горя. Что тут скажешь? Вот вроде бы она и знала все про эту проклятую Африку, но было это так далеко.
Хотелось заслониться от подозрений: чуть отойдешь, а там...Вот она увидела это "там", страшную смерть Агнес, пустой вечер без нее, ужин в молчании.
Боялась, что он заплачет. Насмешливая Онуфриева растерялась, что делать, что сказать, как пережить эту минуту и пойти дальше?
Олаф виновато улыбнулся, встал со скамейки: вы знаете все важно про мне теперь. Не боитесь прошло...

В один из дней пригласила домой. Занавесила окна заранее, а то будет на Кремль любоваться и стихи читать:
Москва, люблю тебя, как сын,
Как русский, пламенно и нежно
Русский ужин, пельмени приготовила, пирог с капустой. Ему понравилось. Оказалось, он любит капусту. Его мама выращивала в теплице, и он помогал собирать урожай.
А после ужина у них все-таки случился секс.
И Вася был посрамлен. Даже в свои лучшие годы он был сильно хуже немолодого викинга.
И Онуфриева поняла: как правильно, что она не описывала секс словами! И не надо! Нету таких слов, особенно в русском языке.
- Я думаю, я вас люблю, - удивился Олафюр, - нет, я уверенный! Я вас люблю! Я вас люблю, дорогая сударыня Галина!
Только бы не зареветь, думала Онуфриева. Что это ты, сударыня Галина? Вспомни, как смеялась, когда штурмана Эдика на колени поставила предложение Римме делать.
- Я понимаю, это странное чувство, новое для нас обоих, - он перешел на английский, - может быть, вы привыкнете ко мне, и полюбите меня тоже.  Я буду вам верной опорой. Я обычный человек, из неведомой страны, я понимаю, у меня двое детей, и я ищу жену. Именно жену, спутницу моих дней. Я хочу, чтобы она не пожалела о согласии, была счастлива и довольна. Я не богат, но я зарабатываю хорошие деньги и на путешествия, и на удобную жизнь. У нас гуманная добрая страна, мы хороший народ.
Он разволновался, говорил быстро, как будто боялся, что она прервет его.
Понимаете, если вы согласитесь, будет непросто, у меня двое мальчиков, вам надо будет подружиться с ними!
- Олаф, я подружусь! - Онуфриева обняла его. Господи, что я говорю, я этих мальчиков не знаю совсем! Может, они вообще неуправляемые, в гробу меня видали! И вообще Исландия - опять настойчиво представились карликовые лошадки в снегу.
И что, так всю жизнь по-английски говорить будем? Не осилить нам на старости лет привередливые языки.
Олафюр вдруг уткнулся ей в плечо, как ребенок, немолодой мальчик. Она отважно погладила его лысоватую голову. Остановила коня наскаку. Осталось в избу войти.

Когда Онуфриева проснулась, Олафюр был на кухне, готовил завтрак.
- Мы будем кушать яйцо и жарен хлеб, это нормально? Исландцы и русские имеют направление: пьют водка. Но я не так. Я пью мало, поэтому скучно в Сыктывкар.
Она смотрела на него и нежно удивлялась. Да, у нее на кухне жарил яичницу большой нерусский человек, сосредоточенно раскладывал по тарелкам, резал огурчик, старался красиво и ровно.
И вдруг ей захотелось, чтобы так было каждый день. Как стюардессе Римме, как Ане-тонкой-шейке, каждый день, и не надоест никогда.
Не зря она писала свои романы столько лет. Хихикала, шутила, а вот и сама попалась.

Когда он уехал, она похоронила Васю - закопала его возле Новодевичьего монастыря - спи спокойно, дорогой товарищ! Ты сделал все, что мог, и я буду помнить о тебе с благодарностью!
Онуфриева прилетела в Исландию. Олафюр пригласил ее честно - застать печальную темноту зимы и удивиться весне - самому  милому времени у них.
В аэропорту ее встречали все трое - стояли по линейке с букетами цветов. Как перед училкой первого сентября.
- Халло, эльскам мин гйода, - старательно выговорила она.
Дети поклонились и по очереди поцеловали ей руку.
Она шла за ними уверенно, невестой и всемогущей Фрейей, к своему новому очагу...
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Переписывались пару месяцев.
Каждый день шутили по скайпу, она разглядывала его дом - светлый деревянный дом в два этажа. Большая комната с низким потолком, белые мохнатые ковры на полу. Книжные полки: вот и F.M Dostoevskiy, Solzhenitsyn, учебники русского. Привычно много книг, диски, телевизор на стене. Простая мебель - тюремная Икеа.
Дети показывали национальные пляски во дворе - что-то вроде танца маленьких лебедей с прихлопами. Вокруг вились три собаки, за ними не поспевал совсем маленький белый щенок.
- Это Шарик - имя за ваша русская честь, - гордо заметил Олафюр, - я читал Булгаков на английский языку.
Дети спели для нее "светит месяц".  Потом втроем пели красивую исландскую песню. Со смыслом - она дождется своего рыбака.

- Я хочу поехать в Москва и познакомиться. Я буду жить в отель, не беспокоить.
Онуфриева занервничала: ну ведь так хорошо сейчас, весело, интересно, а вдруг хуже будет? Вдруг не понравится он ей, или она ему? Сказать "нет" нельзя.
Видя, что она в растерянности, он прибавил: когда вы хотите.
- Конечно, приезжайте!
Онуфриева смотрела в темный потолок и не могла заснуть. Ей было страшновато.
Она управлялась в своем придуманном мире чувствительных женщин, но не решалась поменяться ролями ни с одной из них. Не из-за трудностей перед счастьем, нет. Она трусила - у нее нет Глафиры Бельской, которая поведет ее уверенными словами, вырулит ее вовремя без фатальных потерь к победительному финишу.
Так, все, считай, ты пишешь роман про себя! Смотри со стороны: в аэропорту стоит Глафира БельскАя в узком кашемировом пальто с сиреневым шарфом. Маленькие сережки искрятся под темными локонами. Навстречу ей выходит мощный ... Медведь, Бурбон, Лесорубный грубиян! Шумно сопит, размахивает ручищами, ему жарко и хочется пить.
Онуфриева достает из шанелистой сумочки бутылочку сока...
- Вы меня спасли, сударыня Глафира, - гремит басом викинг и бухается перед ней на колени.

На самом деле все было не так: он не сразу узнал ее, потому что потерял линзу. Подслеповато щурился. Поцеловал руку, развернул букетик неведомых исландских цветов.
- Вы совсем красивая! Такие женщины есть в журнал про костюм! - смотрел на нее восторженно.
Она стеснялась толпы, ей казалось, что все смотрят на них и неодобрительно посмеиваются: русская-то немолоденькая, а ведь подцепила иностранца.
Когда выехали из аэропорта, он засмеялся и простодушно сказал: я хочу нравиться вам в жизнь.

Дома она разворачивала подарки: узорчатый свитер, варежки, ожерелье из прозрачных серых камешков. Сушеная трава от простуды и ароматные корешки в пакете. Альбом про Исландию. Стеклянные баночки с едой. Она читала про исландскую традиционную еду с ужасом: гнилая акулятина, бараньи яйца в простокваше, сушеная колючая рыба.Одна из банок оказалась вареньем из мелких ягод.
- Ну и куда ты будешь отступать теперь, если что? - думала Онуфриева, ковыряя пальцем странное варенье.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:

Онуфриева проснулась поздно, потянулась к лаптопу.
О, уже ответ. У него 6 утра, собирается на работу, напишет вечером.
Дорогая сударыня Галина Онуфриева! Любитель классики.

Она с тоской взглянула на книжный шкаф. Громоздились серые облезлые книжки: Достоевский Ф. М., родителями выстраданное полное собрание, двадцать лет не открывала.
В голову полезла канва нового романа: мужик потерялся в Москве, одет странно, напуган, дорогу спрашивает у интеллигентной тетки.
Она говорит: вы мне кого-то напоминаете.
Он: писатель я, властительдум Достоевский Ф. М.
Пожалела его, в дом привела, а он у ней бабушкины канделябры пропил, или нет, в карты проиграл. Эх, забывать стала  нетленное!
Пропойца другой писатель был. Кто же из классиков был пьющий? Вспомнился портрет Мусоргского с красным носом, но то композитор. Неужели русские писатели не пили? Гаршин - но он псих вообще и второстепенный, не считается. Есенин - но он поэт, ему можно.
Вот советские - этих навалом начиная с Фадеева и пионера Гайдара. Алкоголики народные!

Онуфриева спешила, до вечера ей надо было и к зубному успеть, и в редакцию, и на лекцию - она читала американскую литературу второкурсникам.
Позже пришло новое письмо: я обедаю и смотрю в окно. Фотография: пейзаж в стиле "собаки Баскервилей" - угрюмое вересковое болото, одиноко летит большая птица. И стихи скопированы: "заунывный ветер гонит стаю туч на край небес...".
Так, ты вляпалась, Онуфриева. Жди прогноз погоды, через пару часов у них дождь пойдет: я ужинаю, на болоте мокро.
"Уже и поздно и темно
Сердито бился дождь в окно"

Но вечером пришло нормальное письмо. Писал по-английски, только некоторые слова и выражения по-русски, для колорита. Например, "смертельный номер" - про вулкан.
 Описывал природу, родной город Акурейри, про себя: учился в Стокгольме, инженерный факультет. Сдержанно и вежливо: восхищен ее профессией, любит литературу. Русские классики переведены на исландский. Сидят у себя в сугробах в темноте и про идиота читают!
Спрашивал, бывала ли она в Исландии или вообще на севере?
Ездила в Соловки, на байдарках по Карелии: комары заели.
Немного про детей - один любит читать, другой увлекается математикой. Оба играют на пианино. Мелкие веснушчатые зануды!
Что бы она хотела узнать?
Послал ссылку на сайт города. Акурейри - какое нежное слово. Баюкающее.
Никаких "целую тебя всю", как один араб написал... Никаких вольностей на "ты", или давай приеду к тебе в койку.

Она вдруг рассмеялась. Вскочила, затопала по-детски. Надела новые туфли на каблуках и пошла в кухню - кофе заварить.
Так, мудрая кляча Онуфриева, охолонись. Посмотри про городишко - три улицы вдоль и две поперек. И балконов нет, принципиально. Во всей Исландии, а ты любишь на балконе сидеть!
Ну и что? А мы поедем... В Сыктывкар? Ты хочешь в Сыктывкар? И давно ли ты хочешь в Сыктывкар, дорогая? Нет, мы поедем в Бразилию, например, жить.
Ну не знаю, не знаю, мы пока ничего не решили.
Качала ногой, любовалась серой замшевой туфелькой.
Так, отвечаем конкретно, что спрашивал.
Не видела Исландии, была в Хельсинки на Рождество, замерзла страшно, оттого из баров не вылезала.
Детей нет, замужем была давно и недолго.
Интересуюсь всем: вкусным и красивым. Читаю мало, пишу много.
Достоевского уважаю, не напишешь же: терпеть не могу, читала из-под палки.
Подошла к шкафу, открыла том наугад, оказались "Бесы".

Жил на свете таракан
Таракан от детства
И потом попал в стакан
Полный мухоедства

Интересно, как это по-исландски звучит?
Погуглила переводчик:

Hér var kakkalakki
Kakkalakki frá barnæsku
Og ýta síðan á gler
Full muhoedstva

Каккалакки - неторопливый таракан, однако!
Интересно, а исландцам это просто смешно, или страшновато смешно, как мы, русские, у Достоевского привыкли видеть?
Тема диссертации - насколько смешон капитан Лебядкин исландцам?
Олафюр, а какой у вас любимый герой из Достоевского? Капитан Лебядкин с Мышкиным вприсядку?
Захлопнула лаптоп и свернулась клубочком. Романтически засыпала, без Васи
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Несколько раз Онуфриева садилась писать Олафюру и откладывала.
Всегда писала с легкостью - только успевай по клавишам стучать, и английский у нее без труда. А тут что-то не шло. И не то, чтоб она не хотела.
Он располагал к себе - улыбкой, прямотой и застенчивостью при этом.
Подругам она не рассказывала, начнут сразу: он не он, а цыганка с Бессарабии, просто жулик или кавказский аферист из Барнаула.

Вот подумай, Онуфриева, на что ты подписываешься? На пацанят-подростков, на мужика из Тьмутаракани. В стране у них кризис, так может он тебя и не зовет, а сам зовется к тебе. Мать в гробу переворачивается: опять из холодных краев прописку соискающий!
Онуфриева оглядела свою квартиру - одна в таких хоромах, 45 квадратных метров.
 С тех пор, как мать умерла, она редко бывала в ее комнате. Выкинула старье, купила диваны, гостиная вроде как. Но друзья обычно сидели на кухне по старой советской привычке.
Она любила свою комнату, любила сидеть на просторном балконе. Писала обычно, сидя на кровати, широкой, низкой, которую и не застилала никогда. Вот он тут поселится рядом, телевизор будет смотреть, пультом щелкать. А мальцы в бывшей материной. Двухэтажная кровать, два стола, чтоб не дрались. Неее, не захотят так, у него поди у каждого своя комната.

Ох, дорогой мистер Расмуссен! Знаю про ваш кризис. У нас тоже тут несладко, давайте лучше в Париже жить будем.
Но в конце недели вдруг села и внезапно написала. Отправила, не перечитывая, как Татьяна Ларина.
Отвлеклась и остальных посмотреть: серб, скулит по славянскому братству. Учился в России. Сам на имперских обломках и такую же ищет, не пойдет.
Два американца - оба из глубинки, этих пометим на будущее.
Бразилец с русскими корнями. Выглядит, как грузин. Тоже пометим.

- Работать надо, отвлекаешься много, - сказала она себе строго.
Стюардессы были на стороне Риммы, летчики помалкивали, и нашим и вашим. Штурман Эдик бесился: мужики, ну вы ж понимаете, с кем не бывало, чего насупились. Что мне теперь, на всех жениться что ли?
Сидели в гостинице, рейс с утра, не выпьешь, не погуляешь - дождь хлещет.
Пора Эдику с повинной идти. Или нет, после смены пусть кольцо купит и ва-банк. Мужику под сорок,пора  жениться. Пять лет девушку динамил.
- Противный ты, Эдик, противный - в сердцах выпалила Онуфриева, - за тебя, козла, Римму отдаю! Кровиночку мою! Римма, ну зачем ты его любишь? Таких Эдиков гнать метлой. А ты пять лет сохнешь!
Но редакторша стояла на своем: счастье с русским мужиком наконец. Средним, работящим, обеспеченным. С изюминкой - штурман вот, не вошь офисная, не пограничник сибирский.
И не пьющий - профессия не позволяет. И смотрятся вместе хорошо - оба высокие, стройные. На ладно, Римма, получай свое, выстрадала.
Но кольцо пусть купит в Лондоне, и там же предложение сделает. В красивом месте, в парке. А то совсем обидно читать.
- Эдик, решайся, пару страниц еще подумай, родителям позвони, сестре замужней для поддержки.
Послушал по телефону, как сестрины младенцы щебечут, умилился, да? Все, назад пути нет.
Некогда мне с тобой, Эдик, возиться, свою личную жизнь устраивать буду.
zuzl: (gabi)
День прошел в беготне, за ужином Онуфриева изучала исландское: читала про сыр, селедку, про бедовый вулкан, который накрыл пеплом всю Исландию.
- Помпеи, как они там выживают! - сокрушалась она, рассматривая серые овечьи тушки.
И про Сыктывкар погуглила.
В голове искрился новый сюжет.
Крепкая русоволосая Евдокия. Вдовая агрономша. Непьющая. Красавица, как Линда Петурсдоттир - мисс мира из Исландии.
Живет в селе возле этого Сыктывкара. Переписывается с Гринписом. Подбивает жителей на протест против вырубки отечественых лесов. Они идут к лесоконторе, впереди Евдокия с вилами. Как в учебнике истории Василиса Кожина против Наполеона.
Волосы выбились из под платка, зипун растегут, разрумянилась, кричит: руки прочь от нашего леса! За ней жители партизанским войском. Все трезвые по случаю.
Навстречу выходит наш викинг. Улыбается: моя твоя не понимай! Разводит руками. Ручищами!!!
Евдокия на минуту теряется, чувствуя некоторую истому. Но мгновенно берет себя в руки: не за тем пришла, Отечество в опасности!
- Хелло, доррогие крисстиане, здарасстуйте, - смущенно приветствует их викинг, не сводя глаз с румяного лица Евдокии.
Онуфриева захихикала: никаких топорщившихся штанов! Только улыбка и восхищение!
Евдокия переходит на английский, который знает с хлеборобных курсов в Америке.
Ду ю андерстенд зет ю ар руининг май кантри? - спрашивает она прерывающимся голосом.
- Ноу, - удивляется викинг.
На вилы сама его поднимет, или селяне зарубят иноземца? Нет, нет, они пойдут с кольями, а она его отобъет. Под юбку спрячет, как в немецком фильме!
Интересно, а если Олафюру рассказать? Будет ржать или обидится? Ну вот как с человеком жить, если смешное не общее?
Жить? Онуфриева, что с тобой? Что ты думаешь про "жить", ты его не видала никогда. Плешивый блондин, деревенский бурбон, медведь, и страна ничуть не великая! Ни Пушкина, ни рощи березовой. Скучная горка камней с гулькин нос, да еще гейзерами скворчит.
Не влюбилась ли ты в фотографию, как девочкой в АленДелона?
Вдовец! Синяя борода?
Почитала про него дальше: жену убили в Африке, делала прививки от ВОЗ.
Так, идейная гуманистка. Своих осирОтила ради тысячи чужих. А эти чужие вырастут, ружье в руки, и опять продолжат свою африканскую беду. Потом подрастут Олафюра детки и тоже в Африку поедут по традиции негров спасать, а там ой... Умная Эльза, иди коньяку выпей!  Господи, как детей назвал: Сигурдюр и Гудмундюр - Тотоша и Кокоша!
Нет, и еще раз нет.
Вот кто там следующий соискатель - испанцев поищу, матадора! Сегодня суп из бычьх хвостов, а завтра вдова.
- Онуфриева, отвлекись, съезди действительно куда-нить, вон к Пушкину в Михайловское.
Онуфриева потушила лампу.
- Вася, старичок мой верный, иди работать!
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:


Онуфриева вглядывалась в фотографии: вообще-то ей не нравились блондины. Она предпочитала брюнетов с голубыми глазами. Все злодеи в ее романах были такие брюнеты. Недостижимые, коварные, разбивающие сердца.
- Но тебе же, Онуфриева, коварный не нужен!
А какой нужен?

Ее бывший недолгий муж, лицо которого она уже и помнила с трудом, был худой невзрачный аспирант, познакомились в университете. Целовался страстно, сопел, цветы носил. Провинциальная галантность.
Когда привела в дом, мать переполошилась: московскую прописку хочет, квартиру оттяпает. Квартира была дедова еще за совзаслуги, огромная, хоть и две комнаты всего. Балкон, высокие окна, вид на Кремль. Не пропишу и все! Стояла насмерть. Родственники увещевали: закуролесит, у нас зять прокурор, вышибем. Не губи дочерни чувства.
Онуфриева тоже стояла насмерть - не пропишешь, уеду с ним в Киров! В школе учительствовать, дрова колоть, воду из колонки таскать. Ишь, напугала.
Мать хваталась за сердце: единственная дочь.
Поженились, жили у него в общаге. Мать приходила к проходной с супом и котлетами, но в дом не звала.
Через много лет, когда умирала от инфаркта, просила прощения: из-за меня, дуры, ты одна осталась...
Онуфриева вышла на балкон, закурила. Кремлевские звезды светились, шумела Москва...
В одном из романов она глумилась над своим разводом: тихоня, стихи читал наизусть, а сам бабу завел в командировке! Лепетал в суде, что обеих любит жить не может. Судья издевался: не мусульманин ли тайно, двух жен захотел. Нет, не мусульманин он Сергей Прохоренко, сердца у него много, на двух баб хватит.
Онуфриева была зла долго, не столько на него, сколько на себя. Не единственная она, ненаглядная, нежные ушки!
Смотрела на себя в зеркало: чем не угодила?

Мужики не иссякали вокруг, но что-то сломалось в ней. Доверие ушло.
Близко никого не подпускала.Так, перепихнулись на курорте, и по домам.
Последние годы вообще не встречалась ни с кем, на Васе отдувалась. А чувств ей в романах хватало. Пусть они отдаются, доверяются, рыдают ночами, Риммы, Иннсергеевны, Ани тонкие шейки.

Рассматривая мужиков на сайтах, она глумилась: петушиные пляски!
Русские не мелочились: у меня воооот такая машина, и мотоцикл в гараже, вилла на Лазурном берегу, а завтра я Нобелевский лауреат буду.
Или зарубежные, северные скромнее: вот имею, но одинок. Скрасить ежедневность надо.
Южные иностранцы хвастали: вооооот имею. Намекали на секс невиданной силы, щедрость и веселье.
Онуфриева вернулась к монитору. Олафюр смотрел честными глазами. Дом, машина, три велосипеда, и ей, наверно, купит. Любит путешествовать, читать, русский учит.
- Небось в Сыктывкаре всех селянок переебал, - подумала Онуфриева. Чего ж ты там не женился, Олафюр?
Аааа, он стихи пишет. Да, только этого не хватало длинными исландскими ночами.
Поет с детьми в церковном хоре, лютеранин, "некоторым образом" - захихикала она.
- Онуфриева, ну что ты так серьезно, честное слово! Будет тебе тема для романа, аванс придет, в Буэнос Айрес поедешь, учителя танго наймешь!

Она решила посмотреть про Исландию. Что за народ там. Ох, они все такие - огромные блондины, как же их отличать-то, все на одно лицо!
А женщины? Обалдеть, на 300 тысяч народу 7 раз мисс мира и прочих! И как я среди них буду?
Она смеялась над собой: рассуждает, как девочка! Вспомнила детство, как старалась ходить прямо, как актриса из соседней квартиры, как французские журналы листала, кривлялась в зеркало капризными ужимками, рыдала над прыщами...
А ты извращенец, Олафюр, любимый писатель у тебя Достоевский Федор Михайлович. Хромоножку бесовскую хочешь?
Нет, Онуфриева, так нельзя, будь проще. В свои 45 ты хоть куда: спортивная с детства, волосы прекрасные, седины и не намечается! Ноги гладкие - никаких вен.
Все на сегодня думать! Ложись спать, завтра с утра напишешь Олафюру, и про детей приятное не забудь сказать.
Спокойной ночи.
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:

Онуфриева печалилась: Вася забарахлил.
Хрюкал, дребезжал, разок заглох неуместно.
- Стареешь, дружок, - безжалостно сказала Онуфриева. Но ей было жалко старый вибратор - привыкла к нему, притерлась, прилюбилась.
- Надо тебя на молодого менять, не обижайся! Эх, мужики, только пристроишься, а он уже и ослаб.
Она давно понимала, что надо новый купить, медлила. Любила свои вещи подолгу.
Смотрела в интернетах последние модели. Они ей не нравились - дурацких цветов, с ощетинившимися прибамбасами, громкие. Ну куда такой в дом, бирюзовый пупырчатый! Как огурец насилуешь!
Один пыхтел голосом Сталлоне, другой ворковал Джоржем Клуни. Не хочу чужих мужиков в кровати! - капризничала Онуфриева.
Она любила мыслить глобально, вот продали сто миллионов таких Клуни, и во всех концах света он отдувается! Стоит стон и воркование над всей планетой, аж космонавтам слышно.
Господи, ну что ж ты так смешно нас устроил - ни детям рассказать, ни матери нашептать. И не напишешь весело - не продается в России плотский смех.
Надо серьезно, "любовь - не вздохи на скамейке и не прогулки при луне".
Многоточия нужны, на другие невинные органы отвлекаться вовремя: закатила глаза, закусила губу. А то читательницы оскорбятся а девочки даже испугаются.
- Вот так, Онуфриева, ты раба любви, - сказала она громко, налила коньяку и уткнулась в недописанный роман. Он шел слезливо, скучно. Пора уже было выводить на счастливый финал, но что-то не клеилось.

...Римма, рыжеватая стюардесса еле сдерживала слезы, смену сдам, потом поплачу. Штурман Эдик отводил глаза, виноват, скотина, сам понимал.
Онуфриева, как обычно, начинала прикалываться и ржать. Римма несет ему обед - плюет в курицу с горошком. Или нарочно склонится над ним, чтобы пуговички расстегнулись, он сознание потеряет. И уволят его за профнепригодность. А Римма будет хохотать над ним, понурым, на краю летного поля.
Или Римма откроет дверь и выпрыгнет с парашютом. Или Эдика вытолкнет. Без.
Не, так нельзя, она ответственная, в салоне дети ревут.
Она не выйдет провожать пассажиров, заплаканная, Эдик найдет ее в отсеке (или ну как там у них каптерки стюардесочные называются) за занавесочкой. Встанет на колени прощения просить. А она не простит Эдика и купит вибратора Феликса в Вене!
Ох, как же вы мне надоели, кормилицы мои!

Онуфриева переключилась на сайт знакомств. Богатыри - успешные, улыбчивые, верные до гроба.
Так, Olafur Rassmussen - пшеничные усы, белесые брови над честными серыми глазами.
Фотографии рядком:
Вот он поймал страшную щуку, вот он на велосипеде, вот починяет автомобиль. В ушанке, в шортах, лысоватая грудь, никаких плюшек по бокам, мускулистые ручищи.
"Нэмного говорью русский йазик. Йа инжэнэр, работал в Syktyvkaar. 48 лет".
Лесоповал, значит. Хочет русскую жену. Вдовец с двумя детьми - белесые мальчуганы. Вот они в церковном хоре, вот в школе в форменных пиджачках. Опять со щукой в обнимку. На пианино играют.
Ой ты, господи, Исландия. Темно полгода, холодно, карликовые лошадки, вереск, вулканы и гейзеры.
Да, декабристку хочет, правильно!
- Прости, Вася, - решительно сказала Онуфриева и застучала по клавишам:
Dear Mr Rassmussen,...
zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Онуфриева проснулась среди ночи. Ничего не болело, нигде не шумели, вдохновение не зудело.
Кота завести что ли? Вот так проснусь, и он тут, погладить, помурчать с ним...
Да ну, в Париж надо! Давно не была.

Онуфриева вспомнила, как поехала в начале перестройки на первый гонорар.
Сняла квартирку в Маре. Квартирка была смешная, сбитые деревянные ступеньки винтовой лестницы. Лифт - с чемоданом уже не влезть, хорошо, что не толстая. Два окна - как балкончики, герань на решетках. Все махонькое, не то, что у нее в сталинской квартире - в туалете до унитаза идти надо. А тут повернулся - и руки уже помыл, и чайник поставил... Французы дома не живут. Так, ночуют иногда. Им кухни не надо, марафет навел и вниз, в кафе сидеть, по бульварам гулять.
Онуфриева жадно впитывала уличную жизнь. Искусство-литературу знала вдоль и поперек, кино, гастрольные театры - это все знакомо. Статуи на площадях в пол-оборота узнавала.
А вот жизнь - чувства их незнакомы ей. Как живут они, зная, что Париж принадлежит им навсегда, по праву. Не отнимут завтра - с вещами в аэропорт и на родину к хмурому пограничнику.
"Я дитя этого города" - пел голос Брассанса, переливался аккордеон.

Вспоминала, как впервые присела в кафе на улице. Надо ли зайти внутрь сначала? Заявить о себе, показаться официанту? А как не подойдет, не заметит, что сидит здесь невидная тетка деликатной мышью.
Подбежал: бонжур, мадам! Заворковал.
Онуфриева улыбнулась, старательно картавила: фуа гра, фуа гра силь ву пле!
Ногу на ногу, откинулась непринужденно, закурила. Я в Париже! В Париже я, в Париже! - ликовала душа. Хотелось визжать, обнимать прохожих.
Принесли это фуа-гра - сероватый кусок, лимон с краю, стручки какие-то.
Онуфриева пробовала осторожно, держала на языке, смаковала. Вкусно, ха, еще как вкусно!
Теперь луковый суп. Читала, что очень горячий подают. И суп понравился.
Да я лопну, запаниковала она, сколько принесли - огромное блюдо. Как зеленое болото соус, в нем плавают какие-то куски. Незнакомое на вид, непонятное.
От ужаса она забыла, что заказала - рыбу или мясо? Как есть-то? Рыбу нельзя ножом - еще помнила бабушкины заветы. Нож подали, кривой, дурацкий. Поковырялась, вдруг легко подцепила. Очнулась только, когда хлебцем тарелку вылизывала.
Кальва? - осведомился официант. Наконец разглядела его. Худой, лет пятидесяти, усы. Усы - она не любила целоваться с усатыми. Пыталась представить: колется? Или аккуратненько так шевелит ими, щекотит...
Как же смешно - вот сижу тут в Париже, Мопассан-д'Артаньян... Объелась за троих и думаю, как с официантом целоваться! Вот он Париж, что с русской женщиной делает! Бог даст, еще приеду, так и не замечу, кто мне тарелки подает!
Принесли кальвадос - помочь еду переваривать. Изящная низкая рюмка на толстой ножке, подозрительно пахнет тухлым яблоком.
А как не понравится?
- Онуфриева, - сказала она себе, - ты обнаглела. Ну как тебе не понравится? Французы столетиями пьют, им нравится. А ты, совдество на кефире, сомневаешься!
Зря сомневалась - и кальвадос пошел, сглотнулся легонько, сладковатый вкус во рту, теплый, нежный!
Ну вот, теперь и с усами целоваться не страшно!
Онуфриева заплатила, евры - такие шуршащие, новенькие!
Еще посидела, покурила, поглядела на улицу - сновали машины, мотоциклы, а пешком парижане не спешили...

Должны идти в обнимку, целоваться - в детстве она видела документальный фильм про французские песни. Запомнила все детали - до последнего кадра! Как парочки сидели в Люксембургском саду - под зонтиком, целовались, как шансонье колол орехи на кухне и рассуждал, рассуждал. Про угнетение рабочих, про войну. Фильм был черно-белый, оттого еще более романтичный, загадочный. Дождливые парижские крыши, хриплый голос, любовь, любовь...
Помнила, как вышла из кино - светлые слезы полились, как у Пушкина от Грузии, еще в школе учили:
На холмах Грузии лежит ночная мгла...
... Печаль моя светла..
Вспомнила острое обделенное чувство - вот, сижу за забором, не достанется мне увидеть. Постоять, подышать ТАМ. Хоть недолго.
А вот сбылось, когда уже и не мечтала - поехала сама, без партийного подозрения, и денег навалом, и на улиток с паштетом, и на мороженое. И еще бутылку вина купить домой. Свобода! Деньги!

Запоминай, Онуфриева, запоминай детали, пригодятся в романах:
Тут вот оглянулась, тут запахнула пальто, там он коснулся руки, тут взглянул на станции, побежал за поездом, прощальный жест!
С ума сошла - кто купит прощальный жест? Никто! Вон Тургенева из сердца! Там это расстались навсегда, сломались, промолчали лишнего или невинность оскорбили.
Другие времена, сами оскорбим, сами скажем - давай или проваливай! И они взмолятся, просительным жестом унизятся - не покидай, не покидай, люблю, умираю и тд.
Русские красавицы идут, загадочные души, декабристская преданность и гордая невинность. Стелись, европейский муж!

Что-то я пьяная совсем, - одернула себя Онуфриева! Казаки в Париже, миф про "бистро". Господи, сколько глупости за сорок лет набежало.
Втиснулась в лифт, дааа, если так обедать буду, уже завтра не вмещусь!
В квартирке высунулась в окно - светила луна, стучали каблуки по брусчатке. Напротив в окне женщина укачивала младенца. Вдалеке надрывалась полицейская машина.
Париж!
zuzl: (gabi)
Если у вас широкие плечи, а ноги тонкие и короткие, про горб и толстую шею я уже не говорю, а вам надо на работу ходить в очень хорошем костюме, не отчаивайтесь!
Или если все нормально, а денег нет, не отчаивайтесь тоже!
На это есть Гонг-Конгские портные.
Несколько раз в год такой портной приезжает в Нью Йорк, останавливается на Манхеттене в хорошей гостинице (надо знать места), и вы назначаете встречу.
В номере вас встречают два маленьких китайца, посередине стоит стремянка, на столе альбомы: костюмы, рубашки, образцы тканей пощупать.
Один китаец как старый еврей - с сантиметром на шее, другой у компьютера. Вас измеряют. Если Вы длинный, то маленький китаец забирается на стремянку, и оттуда измеряет ваши плечи и шею.
Они советуют, они точно знают для какой работы в какой конторе, какой матерьяльчик и какие лацканы допускаются, чтобы вызвать максимум уважения. Потом на компе вы видите себя, свою некитайскую морду в костюме в заказанных интерьерах: в суде, в прачечной, в гробу, в царской приемной.
Потом вы платите, новому клиенту шьют еще рубашку бесплатно.
Через месяц приходит коробка, с адресом, куда обратиться, если что не так.
На внутреннем кармане пиджака шелком вышиты имя-фамилия.
Как сидит, как сидит! Как влитой на женихе!

(так это даже не реклама. просто так)
zuzl: (gabi)
Помните, как ангел Козулий и чертенята - Бесиэль и Самиэль - путешествовали в Россию?
http://zuzlishka.livejournal.com/133349.html

Read more... )
zuzl: (gabi)
Опять про писательницу бабских романов Онуфриеву.
Еще есть тут


Писательница бабских романов Онуфриева ехала за город на встречу с читательницами.
Раньше она любила такие посиделки. В районной библиотеке, с чаем-пирогами. Каждая хотела рассказать свою историю: про меня напиши, мой Федя в рот не берет, даже на Пасху тверезый.
Потом, с перестройкой уже открылись другие дали. Русские бабьи жизни стали казаться неперспективными, унылыми, как крепостное право.

Ее книжки хорошо продавались, редакторша требовала встреч с народом, ну она и ехала покорно.
Рядом на сиденье - две коробки, ее последний роман: Глафира БельскАя, "Долгий путь".
Глафира БельскАя - когда редакторша предложила псевдоним, Онуфриева обалдела.
- Так надо, исконно русское, и бывшее дворянское - это сейчас в трендЕ. А то Онуфриева звучит, как вдовий валенок.
Глафира, так Глафира.

Обложка была манящая - дождь, тонкая фигурка на набережной Круазетт, вдали уже маячит роллс-ройс нестарого спортивного спасителя с деньгами...
Дорога оказалась легкая, свободная под вечер, и вскоре она въезжала в ворота свиноводческой фермы, огромной, как угодья маркиза Карабаса.
У ворот - охранники с собаками, один сел с ней в машину, подъехали к самому дворцу.

В небольшом уютном зале уже сидели читательницы. Нарядные, кофточки с люрексом. Отдельно молодые - ножки, джинсовые юбочки...
Молодых мало, сами справятся, без романов.
Онуфриева разглядывала публику: неужели такие вот безнадежные тетки меня читают?
Я своих героинь так одеваю-стараюсь! А тут блестки в обтяжку, одинаковые стрижки в кудельках, красная помада...

Читательницы высказывались, хвалили, мол, слезы радости в конце, и сны потом хорошие снятся.
Но и критиковали, что за бугор смотрит.
- Все у вас, уважаемая писательница, иностранные миллионеры. У нас их сколько, богатых-работящих.
- И все на свободе пока, - хмыкнула Онуфриева.
- Надо любовь к отечеству показать, - тетка выступала решительно, рубила ладонью воздух.
(Эх, тебе бы сапоги-красную-косынку. Маузер в кобуре, вместо Васи в тумбочке. Расстреляла бы меня с удовольствием и книжки сожгла, дурь недоебаная).
Молодежь заорала: не надо наших, Джонни Депа хотим!

Онуфриева предложила: давайте вместе напишем счастливый роман, действие будет происходить здесь, у вас.
Девицы захихикали: про нашего охрана, он чечен, не пьет! Всех переебал...
Стали назначать героев. Девушку выбрали быстро: разведенку с ребенком, мальчиком, или тридцати лет незамужнюю интеллигентных профессий - ветеринар или училка.
Нет, молодых девчонок не будем, они только и смотрят, чтоб свалить подальше. В прошлом году немецкие инженеры на колбасный завод приезжали - наши девки за ними ох, как позорничали.
С мужиком задумались, спорили, ругались, всплакнули. Нищий деревенский учитель не катил. Вообще деревенские профессии не тянули, кроме владельцев: опасно это, амбар сожгут, свиней отравят. Какое тут счастье? Другой жанр лезет, без ментов не обойтись. Приедет следователь из города. Шрам от пули, немногословен. Куртка кожаная, конечно.
- Не надо в деревне, некрасиво, у нас жакузей нету.
- Ничего, не принцессы, в овраге курточку подстелит, - ерничали девицы.
- Сопьется он, следователь твой.
Онуфриева сидела как на иголках, проклинала себя за уступчивость. Сказать бы нет, сама решу, кого с кем. Пожалела их.
Наконец, подписала последнюю книжку.
Стали прощаться. Обнимались, как родные, фотографировались.
Подарили ей розовую фарфоровую свинку с поросятами.

Онуфриева ехала домой, роились мысли.
Молодая свинарка влюбляется в охранника с собакой. Нет, лагерно получается. Надо чисто писать, чтоб никаких аллюзий, даже у образованных.
Молодая свинарка приходит к Самому с идеями доить свиней. Ну как в партком с рационализацией. Онуфриева сердилась, закуривая вторую сигаретку. Лезет совок, лезет!
Ну ладно. Сам проходит мимо. Видит свинарку, которая чешет за ухом свинью. Проникается. чтоб его так чесали, что ли?
От смеха ее подзанесло на обочину.
Не, я так не доеду. Все, никаких свинок на дороге.
Уже в лифте вернулась к сюжету.
После смены Сам подвозит свинарку домой. Она живет с бабушкой. Родители спились, их трактором задавило. Кругом иконки в избе. Чисто. Пес Шарик и кот Тузик.
Или нет, ну ее свинарку, зачем ему свинарка, он теперь по Куршевелям ездит.

Онуфриева наполнила ванну. свечки зажгла, рюмочка с коньяком на банкетке. Размякла.

Вот медсестра Катя. Живет в хрущобе с бабушкой. Все остальные умерли - чтоб не мешали, а бабушка долго не проживет и умрет перед свадьбой. Да, благословит и умрет. Легко и красиво, во сне.
Катя в белой сестринской пижамке, светлые локоны затянуты на затылке ленточкой.
Привозят больного. Предприниматель, имел свиноферму. Мафия сожгла. Страшные сцены пожара и отчаянный хрюк свиней опустим. Он кинулся их спасать. Обгорел.
Лежит таким забинтованным кульком. Катя интересуется: какой он там, под бинтами. Мечтает...
Рядом сидит его верный охранник, тоже пожженый, умеренно забинтованный. Арслан. Нет, опять не русский. Не надо абреков. Пусть Петр будет.
Смотрит на Катю и вздыхает.
Наконец, забинтованый кулек хрипит и умирает. Петр плачет - он как брат был мне! Вместе двадцать свиней вынесли!

Катя его утешает, гладит по голове. На следующий день он поджидает ее с букетом. Рассказывает о перспективах, как он из оставшихся двадцати свиней сделает тыщу. Катя внимает, улыбается, садится к нему в машину. На перекрестке выезжают усатые мафии и расстреливают машину противотанковым снарядом. Катя с Петром улетают на небо, и там у них случается любовь!
Онуфриева посмеивалась, прихлебывала коньяк.
Нет, они уедут в Южную Африку, там разведут свиней и наймут местное племя на охрану. Ах да, нельзя, надо на родине.
Все, решила! В Сибирь поедут. В заброшенный декабристский острог и разведут необыкновенных шерстяных свиней. Их будут стричь, из шерсти валять валенки и вязать рукавицы. К ним будут приезжать из других стран восхищаться русскими загадочными морозными свиньями.
У них родятся дети и будут бегать среди поросят.

Да, так оно и будет, ты, мой ненаглядный, -сказала Онуфриева вибратору Васе и поцеловала его в макушку.

Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:39 am
Powered by Dreamwidth Studios