Aug. 25th, 2013

zuzl: (gabi)
Еще про писательницу бабских романов Онуфриеву тут:



Онуфриева проснулась среди ночи. Ничего не болело, нигде не шумели, вдохновение не зудело.
Кота завести что ли? Вот так проснусь, и он тут, погладить, помурчать с ним...
Да ну, в Париж надо! Давно не была.

Онуфриева вспомнила, как поехала в начале перестройки на первый гонорар.
Сняла квартирку в Маре. Квартирка была смешная, сбитые деревянные ступеньки винтовой лестницы. Лифт - с чемоданом уже не влезть, хорошо, что не толстая. Два окна - как балкончики, герань на решетках. Все махонькое, не то, что у нее в сталинской квартире - в туалете до унитаза идти надо. А тут повернулся - и руки уже помыл, и чайник поставил... Французы дома не живут. Так, ночуют иногда. Им кухни не надо, марафет навел и вниз, в кафе сидеть, по бульварам гулять.
Онуфриева жадно впитывала уличную жизнь. Искусство-литературу знала вдоль и поперек, кино, гастрольные театры - это все знакомо. Статуи на площадях в пол-оборота узнавала.
А вот жизнь - чувства их незнакомы ей. Как живут они, зная, что Париж принадлежит им навсегда, по праву. Не отнимут завтра - с вещами в аэропорт и на родину к хмурому пограничнику.
"Я дитя этого города" - пел голос Брассанса, переливался аккордеон.

Вспоминала, как впервые присела в кафе на улице. Надо ли зайти внутрь сначала? Заявить о себе, показаться официанту? А как не подойдет, не заметит, что сидит здесь невидная тетка деликатной мышью.
Подбежал: бонжур, мадам! Заворковал.
Онуфриева улыбнулась, старательно картавила: фуа гра, фуа гра силь ву пле!
Ногу на ногу, откинулась непринужденно, закурила. Я в Париже! В Париже я, в Париже! - ликовала душа. Хотелось визжать, обнимать прохожих.
Принесли это фуа-гра - сероватый кусок, лимон с краю, стручки какие-то.
Онуфриева пробовала осторожно, держала на языке, смаковала. Вкусно, ха, еще как вкусно!
Теперь луковый суп. Читала, что очень горячий подают. И суп понравился.
Да я лопну, запаниковала она, сколько принесли - огромное блюдо. Как зеленое болото соус, в нем плавают какие-то куски. Незнакомое на вид, непонятное.
От ужаса она забыла, что заказала - рыбу или мясо? Как есть-то? Рыбу нельзя ножом - еще помнила бабушкины заветы. Нож подали, кривой, дурацкий. Поковырялась, вдруг легко подцепила. Очнулась только, когда хлебцем тарелку вылизывала.
Кальва? - осведомился официант. Наконец разглядела его. Худой, лет пятидесяти, усы. Усы - она не любила целоваться с усатыми. Пыталась представить: колется? Или аккуратненько так шевелит ими, щекотит...
Как же смешно - вот сижу тут в Париже, Мопассан-д'Артаньян... Объелась за троих и думаю, как с официантом целоваться! Вот он Париж, что с русской женщиной делает! Бог даст, еще приеду, так и не замечу, кто мне тарелки подает!
Принесли кальвадос - помочь еду переваривать. Изящная низкая рюмка на толстой ножке, подозрительно пахнет тухлым яблоком.
А как не понравится?
- Онуфриева, - сказала она себе, - ты обнаглела. Ну как тебе не понравится? Французы столетиями пьют, им нравится. А ты, совдество на кефире, сомневаешься!
Зря сомневалась - и кальвадос пошел, сглотнулся легонько, сладковатый вкус во рту, теплый, нежный!
Ну вот, теперь и с усами целоваться не страшно!
Онуфриева заплатила, евры - такие шуршащие, новенькие!
Еще посидела, покурила, поглядела на улицу - сновали машины, мотоциклы, а пешком парижане не спешили...

Должны идти в обнимку, целоваться - в детстве она видела документальный фильм про французские песни. Запомнила все детали - до последнего кадра! Как парочки сидели в Люксембургском саду - под зонтиком, целовались, как шансонье колол орехи на кухне и рассуждал, рассуждал. Про угнетение рабочих, про войну. Фильм был черно-белый, оттого еще более романтичный, загадочный. Дождливые парижские крыши, хриплый голос, любовь, любовь...
Помнила, как вышла из кино - светлые слезы полились, как у Пушкина от Грузии, еще в школе учили:
На холмах Грузии лежит ночная мгла...
... Печаль моя светла..
Вспомнила острое обделенное чувство - вот, сижу за забором, не достанется мне увидеть. Постоять, подышать ТАМ. Хоть недолго.
А вот сбылось, когда уже и не мечтала - поехала сама, без партийного подозрения, и денег навалом, и на улиток с паштетом, и на мороженое. И еще бутылку вина купить домой. Свобода! Деньги!

Запоминай, Онуфриева, запоминай детали, пригодятся в романах:
Тут вот оглянулась, тут запахнула пальто, там он коснулся руки, тут взглянул на станции, побежал за поездом, прощальный жест!
С ума сошла - кто купит прощальный жест? Никто! Вон Тургенева из сердца! Там это расстались навсегда, сломались, промолчали лишнего или невинность оскорбили.
Другие времена, сами оскорбим, сами скажем - давай или проваливай! И они взмолятся, просительным жестом унизятся - не покидай, не покидай, люблю, умираю и тд.
Русские красавицы идут, загадочные души, декабристская преданность и гордая невинность. Стелись, европейский муж!

Что-то я пьяная совсем, - одернула себя Онуфриева! Казаки в Париже, миф про "бистро". Господи, сколько глупости за сорок лет набежало.
Втиснулась в лифт, дааа, если так обедать буду, уже завтра не вмещусь!
В квартирке высунулась в окно - светила луна, стучали каблуки по брусчатке. Напротив в окне женщина укачивала младенца. Вдалеке надрывалась полицейская машина.
Париж!

Profile

zuzl: (Default)
zuzl

December 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627 28293031

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 25th, 2017 03:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios